Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Гуляли с Ананасом (кажется, уже нужен такой тэг)

На Сионской площади сегодня играл духовой оркестр. Тут же появились танцующие пары - это мне напомнило, как после одной особенно дождливой зимы вдруг зацвел голый склон в овраге за нашим домом - красным, синим, сиреневым. Потом мы видели, как на центральные улицы высыпали живые статуи. Буквально, на каждом шагу они были. Микки-маус, которого можно часто встретить в центре Иерусалима - он бродит вдоль трамвайных путей и предлагает всем желающим сфотографироваться с ним за пять шеккелей - снял с себя голову и смотрел на них, не отрываясь. Посколько дело происходит все-таки в Израиле, с некотрыми статуями можно было пообщаться, а некоторые даже сами заговаривали с прохожими. Я заметила, что не всегда понимаю, кто из них кто. На углу выступал дуэт черного и белого; играли что-то печальное. В кафе нам всё приносили и приносили лимонад, каждый раз удивляясь, что заказывали его не мы. Сверялись с номером нашего столика и смотрели на нас недоверчиво. Потом стало очень шумно, но оказалось, что шум прекращается, если над тобой закрывают огромный зонт, и официантка с лимонадом, кстати, тоже перестает появляться. Когда стало совсем тихо, мы пошли к трамваю. Улица переливалась синим и зеленым, но это она уже давно так.


IMG_20160720_191444

Collapse )

До востребования

- Нам пришла посылка, - сказала мама, - мы пойдем ее получать.

- Посылка, - закричала Юлька, - мы идем получать посылку! – она всегда так радовалась, когда речь шла о чем-нибудь, чего раньше не было. Если бы по радио объявили, что началась атомная война, она бы также прыгала по квартире, в одном дурацком сапоге – второй неизвестно, где – и торопила бы всех: «Пойдемте! Скорее пойдемте посмотрим на ядерный гриб!»

Посылки нам раньше, действительно, не приходили. Мы шли, и я загадывал, что же в ней может быть. Там вполне мог оказаться хоккейный шлем, или кроссовки, или, например, боксерские перчатки – с толстыми шнурками, кожаные и красные, такие фиг купишь.

- Домик из ракушек, - говорила Юлька, - пенал с цветными ластиками, попугайчик!

Я не выдержал и побежал, чтобы первым получить посылку, взять ее в руки, первым ее коснуться, чтобы никаких ластиков, никаких ракушек.
Collapse )

написала для txt_me

Стеклышки

Памяти Иры
Мой дедушка Зелиг записал свои первые слова на русском языке, когда ему было тринадцать: еврейскую школу, в которой он учился, однажды закрыли, а всех ее учеников, числом сорок девять, перевели в школу рабочей молодежи, расположившуюся на первом этаже бывшего универмага братьев Казанцевых. Второй этаж здания пустовал – разбитые окна заменили пока только внизу, и крышу пока что тоже не починили. Говорили, что на втором этаже ночуют нищие и жгут там костры, а утром просыпаются и идут дальше – улица, на которой стояла школа, спускалась в заросший кустарником овраг, там превращалась в глинистую тропинку, такую, что в дождь и не пройдешь, проверено, а потом, на подъеме из оврага, снова становилась улицей и приводила к вокзалу.

Вечерами, погасив лампу и лежа в кровати, Зелиг проходил этим маршрутом. Выждав, пока станционный сторож отвернется, он прокрадывался мимо, бросал овчаркам ливерную колбасу – чтобы отвлечь их внимание, по-пластунски пробирался вдоль застывшего на рельсах состава, проникал в товарный вагон, прятался в нем и уезжал. «Пока хватит дыхания». Вдох – поезд мчится так быстро, что вокруг него образуются вихри и движутся за ним, срывая пласты воздуха со всего, что приблизилось к рельсам - с полустанков, водонапорных башен с летящими на пол тяжелыми каплями, с двускатных крыш над затянувшимися дымкой оконцами, с покрытой инеем земли. Выдох, в новом городе – улицы начинаются у твоих ног; здания кажутся плоскими, но спустя несколько секунд в стенах появляются двери, витрины, над ними - вывески; в окнах можно увидеть фрагменты комнат; в стеклах отражаются солнце и небо; воздух становится плотным и ровным, и ты забываешь ту скорость и то дыхание, оглядываешься по сторонам, и идешь.

Collapse )

(написала для txt_me и благодаря ему)

"Шестнадцать карт"

В журнале "Урал" опубликовали  "Шестнадцать карт" - роман шестнадцати авторов, идея написания которого принадлежит Григорию Аросеву (arosev).  Роман составлен по принципу эстафеты-буриме: каждый автор писал свою главу, ознакомившись с предыдущими. Насколько я поняла, для Гриши это были одновременно и эксперимент, и возвращение к семейной истории - его прадед, Александр Аросев, написал главу в романе "Большие пожары", составленном по тому же принципу и опубликованном в 1927 году, в "Огоньке". Сюжет ремейка построен вокруг таинственной карты, попытками найти/ сохранить/ похитить/ расшифровать которую заняты герои.

Я написала в "Шестнадцати картах" главу под номером 13. Для меня это тоже был личный эксперимент - я была не уверена, что смогу говорить "своим голосом" в жестко заданных обстоятельствах, когда уже сформированы сюжетные линии и известны действующие лица. Мне кажется, мне это все же удалось, хоть и поэтапно. То есть, я для себя выяснила, что из точки несвободы можно попасть в область свободы, как бы "занырнуть". Лично мне это было важно.
Собственно, мне кажется, именно в этом основной месседж романа - есть довольно четкая сюжетная канва (не все линии завершены, но это, технически, понятно), сформированная всеми авторами вместе и обязательная для каждого из них. Из этой канвы каждый ныряет во что-то свое, в свое пространство, и прорастает там, пишет оттуда, как может и умеет. Получается  история не про карту, а про шестнадцать карт, пусть и объединенных сюжетом в единое целое. Внешне коллективный роман, но в нем нет и, главное, не может быть ничего коллективного.

Хочу сказать спасибо за предоставленную возможность Грише, Жене Добровой, которая нас познакомила, а также всем остальным соавторам.

Вот видеопрезентация "Урала" (№1, 2012):



Роман можно будет прочитать на сайте журнала "Урал", а также в "Журнальном зале". Он там должен появиться в начале февраля.

Если кому интересно, под катом - моя глава.

Collapse )

UPD: на сайте "Урала" роман уже есть.

йешшшш!

Сегодня катались на трамвае!
Была там, и самой не верилось. Вот, я еду на трамвае. Видимо, это какая-то важная часть какой-то моей важной мечты - жить в городе с трамваем. И что, и очень даже. Мы проехали от центрального автовокзала до конечной на севере города. Сквозь трамвайные стекла Иерусалим кажется нездешним. Наверное, более европейским. Наш трамвай все время фотографировали прохожие, и сами на его фоне пытались сфотографироваться. Некоторые ему даже апплодировали. В вагонах было много людей с колясками, и были люди в инвалидных креслах. Вообще, для них все очень здорово предусмотрено - легко заезжать в вагон с платформы.

Что несколько озадачивает - бОльшую часть пути в вагонах было очень много народу. Но я заметила, что на остановках почти никто не выходил. Так почти все на конечную и приехали, а потом все поехали обратно. То есть, бОльшая часть пассажиров просто каталась - так же как и мы. Так что очень может быть, что у нас будет как в Кардамоне - "но жители города очень любили свой трамвай и каждый день на нем катались: кто ехал по делу, а кто просто так, для удовольствия". У нас тоже кто-то будет ехать по делу, почему бы и нет.

Порадовал Шуафат. Я там не проезжала уже лет десять: с тех пор как началась вторая интифада, и неве-яковские автобусы там перестали ездить - их закидывали камнями. Теперь он производит впечатление очень богатого района. Там трех-четырехэтажные виллы, торговые центры, кафе. Что интересно - довольно много вывесок на иврите. Женщины без хиджабов. В дверях одной лавочки стоял байкеровского вида продавец в белой майке.

Ашер говорит, что теперь Иерусалим наконец-то стал настоящей столицей. В настоящей столице непременно должен быть трамвай - так считает Ашер. В Лондоне отсутствие трамваев компенсируется двухэтажными автобусами. В Париже оно, видимо, тоже чем-то компенсируется.

Но, вообще, трамвай очень нехарактерный для Израиля вид городского транспорта. Не потому, что его здесь раньше не было, а потому, что вагоновожатый сидит в отдельной кабине, за стеклянной перегородкой, и с ним нельзя поговорить. Многих пассажиров это приводило в растерянность. Одна девочка спрашивала своих родителей, почему водитель сидит отдельно, и как его зовут. А одна женщина нажала на кнопку экстренной связи и сказала: "Здравствуй, водитель!". Он ей не ответил, и она явно расстроилась. Но потом трамвай въехал на специально построенный "струнный" мост, все стали смотреть в окно и обо всем забыли.

***

Услышала на днях разговор, в магазине по соседству (две дамы лет пятидесяти):

- Как твой переезд? Ты довольна?
- Не то слово! Вот на старом месте что было? Как из окна ни высунешься - кругом тишина. А тут - у меня окна на школу выходят и на шоссе, и прямо с утра - звонки звенят, машины подъезжают-отъезжают, сигналят, дверцами хлопают, дети шумят, автобусы мимо едут, грузовики. Совсем другое дело!

Меня это в детстве очень смущало в "Шерлоке Холмсе". Я все время думала: а как он может точно знать, что человек собирался сделать и сделал? Как можно со стопроцентной уверенностью восстановить цепочку событий? Ведь столько же случайностей, совпадений, недоразумений, странностей.
Вот, переехал человек, и очень доволен.

черепахи

Наверное, мы хотели пошутить, но в тот же момент поняли, что не шутим. Это в июне было. То лето было прохладным, и все же, когда я приходила к Лизе – а в тот год я бывала у нее особенно часто – мы выходили на балкон и подолгу там оставались. Ее окна были вровень с верхушками деревьев, можно было смотреть на листья, а можно – вниз, на прохожих. Сквозь листву их движения скорее угадывались, чем были различимы – как в детских блокнотах, в которых рисуют одну и ту же картинку, лишь немного ее изменяя от страницы к странице, а потом быстро пролистывают и получаются движущиеся человечки.
В тот вечер я заметила на балконе фанерную коробку. Все вещи на балконе казались старыми – от дождей и въевшейся пыли; будто здесь, за внешней стеной из светлого кирпича, время шло быстрее, чем внутри квартиры. Но эта коробка была новой. Мне даже показалось, что я различаю запах свежераспиленных досок.
«Всякая всячина, - сказала Лиза, заметив, куда я смотрю, - Я должна решить, как с этим поступить».

Мы вернулись с балкона на кухню. Лиза заварила чай. Стены кухни были выложены белым кафелем, они словно и не отсюда были, а из больницы какой-то, как будто стены разных помещений перемешались и оказываются в чужих домах. Мы пили чай, а потом Лиза сказала: «Там памятные вещи».
- Где вещи? - спрашиваю.
- В коробке. Памятные вещи. Сувениры всякие - обрывки, открытки, фотографии, фигурки. Мне нужно что-то придумать, я не могу их дома держать.
- Почему не можешь? - Понимаешь, - сказала Лиза, - они меня держат, а я в них перестала помещаться. Вернее, я помещаюсь, но, скорее, по привычке, потому что иначе не пробовала. Посмотрю на них, и вспомню про себя что-нибудь, что можно рассказать. Ты, вот, придешь, и, может, тебе расскажу.
К тому времени, я была знакома с Лизой года три. Наверное, мне никогда не удастся точно вспомнить, как мы встретились. История нашего знакомства была сродни корню садовой травы, уходящему истончающейся ниточкой в рыхлую почву, в лестничные пролеты, к хлопающим дверям, узким лицам за праздничными столами, повернутым к запоздавшему гостю. Где-то там.
Я часто задавала себе вопрос, зачем я прихожу к ней. Иногда мне казалось, что вместо меня на этой кухне может сидеть другой человек. Любой другой человек, и Лиза будет точно так же наливать ему чай из прозрачного чайника – «огнеупорное стекло, капля холодной воды на него попадет, и он вдребезги», и беседовать с ним. Ее гости были сродни куколке с головой, на которой, образуя орнамент, помещалось кольцо из разных лиц – легкое движение, еле слышный щелчок, и вот уже кто-то другой пытается согреть ладони, обхватив керамическую чашку, и разглядывает – в который раз уже – выбившуюся нитку на рукаве своего свитера.Collapse )

"Когда умерли автобусы"

Прочитала сборник рассказов Этгара Керета в переводе Линор Горалик. Как-то так сложилось, что я этого писателя раньше толком и не читала.
Там сюжеты, которые, зачастую, можно было бы назвать фантастическими - вещество, из которого сделаны сны, дыра между адом и нашим миром, смерть автобусов и т.д.
Но я бы этот жанр назвала как раз гипер-реализмом. В том смысле, что Керет озвучивает то, что составляет нашу жизнь, но что нам удобнее не замечать. Это такая жизнь без фильтров. "Первое, что приходит в голову", страхи, непрошенные ассоциации, мысли, которые человек отгоняет. А что, если не отгонять их, а прослеживать, доводить до логичекой точки?
Из этих шумов неожиданно складывается замысловатый рисунок, который мог бы быть страшным, и он, наверное, страшный и есть. Но он не вызывает отторжения. Наоборот, в него хочется всматриваться.
Мне это напомнило как герой Дастина Хоффмана в "Человеке дождя" на протяжении всего фильма фотографирует, а в конце показывают сделанные им фотографии. И ты пытаешься уловить логику, и никогда ее не уловишь.
Или как герой "Черной книги" Орхана Памука ищет в Стамбуле свою пропавшую жену. Какой логикой он руководствуется? Подоплека его решений не может быть восстановлена.
Я думаю, чтобы вот так писать - не отсеивая то, что мозг стремится отсеить, нужно быть очень смелым человеком. И еще, я думаю, нужно обладать необыкновенной энергией - чтобы не уставать от этого обилия оживших побочных линий.
На одной из встреч с читателями Керет скзал, что страдает плоскостопием, и при ходьбе чувствует, как в затылке отдается каждый его шаг. А письмо для него сопряжено с ощущением невесомости. 
И, читая его, очень четко это осознаешь. Привычные взаимоотношения между всем, о чем он пишет, меняются, обычные законы взаимодействия теряют действительность. Так, наверное, чувствует себя турист на космическом корабле.
Я взяла в библиотеке томик его рассказов на иврите. Очень интересно будет почитать в оригинале. А заодно понять: где в этой книге Керет, а где - Горалик.