решила объединить общим тэгом свои рассказы. 
они теперь находятся здесь. 

Давай потанцуем; ты проволочный, а я – из оригами. Вальс или, скажем, танго. Будем танцевать так, как ты придумал, под случайную музыку. У нас есть радиола, бабушкино наследство. Проигрыватель давно перестал работать, зато радио хорошо слышно. Нужно медленно поворачивать колесико –  по плексигласовому экрану с отметками населенных пунктов будет двигаться никелевый треугольник. Между Лондоном и Буэнос-Айресом  нарастающий шум, между Триполи и Бостоном регтаймы, между Шанхаем и Лиссабоном Мариза поет фаду. Когда настраивают радио, в городах, освещенных лампами дневного света, на доли секунды становится еще темнее. Синоптики называют это «переменная облачность». Шаг. Еще шаг. Поворот.

Странно, что дождя так пока и не было. Весь день кричали чайки. Мы откроем окно, только не настежь, иначе это может опять случиться - в наше окно опять влетит чайка. Ее внутренние датчики, учитывающие вращение светил, перемещение циклонов, полюса магнитных полей, собьются, зашкалят в этом футляре с твердой непрозрачной крышкой и щербатыми деревяшками вместо волн, из моря в море повторяющих одно и то же движение – ритмический орнамент, камуфляж морской толщи. Ее глаза, приспособленные фиксировать отблески солнца на рыбьей чешуе –  до двадцати метров под поверхностью воды, направят в мозг миллионы сигналов, сотни тысяч взаимоисключающих сводок, а потом застынут, не мигая. Она будет метаться, биться об оконные стекла и, когда ей, наконец, удастся вырваться, она уже будет совсем другой. Она станет летать в дождь, спать днем, бодрствовать ночью, и, ныряя за рыбой, выбираться на поверхность с клювом, полным песка. Только не настежь.

Давай потанцуем. Что-нибудь несложное, дело же не в виртуозности – так мы решили. И небыстрое. Быстро у нас не получится. Ты говоришь, что музыкальное сопровождение значения не имеет. Наоборот, чем меньше подходит, тем лучше. В любой музыке можно услышать нужный нам ритм. Мы танцуем между Лиссабоном и Касабланкой. Иногда вместо музыки передают новости. Половину Сахары накрыло пыльной бурей, пираты захватили мирное судно, зима будет засушливой. Твоя ладонь у меня на позвоночнике, чуть ниже лопаток. Интересно, если, пролетая, птица просто заглянет в наше окно, как она нас увидит. Два светящихся красно-желтых контура, скользящих по бесцветному. Ту точку на моем позвоночнике, которой касается твоя рука, она увидит оранжевой или алой. Или не так. Две фигуры, состоящие из шаров и параллелепипедов, насаженных один на другой. Почему-то сцепленные, хотя каждая фигура может двигаться самостоятельно.

Чем меньше подходит, тем лучше. Движение начинается тобою, и мною заканчивается. Еще у нас есть метроном. Я завожу его, пока ты настраиваешь радио. Никелевый треугольник перебирается от города к городу, а я поворачиваю оловянный ключ на черном пластмассовом корпусе  пирамидальной формы. Сейчас уже трудно сказать, что старше - радиола или этот наш метроном. Ты говоришь, что в нем нет необходимости. Но, когда он работает, мне кажется, что я тоже это слышу. Эту музыку, под которую мы танцуем, обозначенную сигналами радиостанций - как в Помпеях застывшая лава обозначила полости, где раньше были тела. Его маятник месит время. Отсчитывает такт, но время не движется. Отвешивает нам время, как та лиса, к которой медведи пришли поделить головку сыра. Удар - тебе, удар – мне. Иногда мне кажется, что ритм вдруг ускорился. Такого не может быть – надежный прибор, сейчас таких не делают. Но мне кажется, что удары раздаются все чаще и чаще, потом они переходят в дробь.

И тогда я перестаю танцевать и иду к окну. Мой позвоночник еще хранит тепло твоей ладони, но у окна это ощущение вскоре проходит. Я стою, касаясь лбом стекла. Если я вижу птицу, я стараюсь проследить за ее движением, насколько позволит зрение. На такой высоте невозможно понять, кто это – может быть, чайка, а, может, какая-то другая птица. Она кружит над нашим городом, поднимаясь все выше. Под ее лапами -  антенны, колокольни, фабричные трубы. Но скоро птица  перестает различать их – они остаются далеко внизу, и город под ней сворачивается  в розоватую спиральную ракушку, из тех, что лежат на дне моря и по давлению воды знают, что море мелеет и высыхает. Когда море уходит, они остаются и дожидаются его, окаменелые в своей преданности. Однажды море возвращается к ним, и все становится будто как прежде.

Ленка – дура, а я вас спасу, вы только не волнуйтесь. Очень скоро, хоть вы об этом еще не знаете. В вашем положении спасения ждать, конечно, неоткуда. Вы, наверное, увидев меня, не поверите. Решите, что это мозг ваш умирает и показывает вам сказки, чтобы вы не расстраивались. Так бабушка говорит. В книжке, которую я нашла на шкафу, было написано, что после смерти люди видят себя со стороны, а потом улетают в светящийся туннель. Бабушка мне тогда объяснила, что это всё – химия нашего мозга. «Гость из сказки» - вы так и подумаете. Вообще-то я не гость, а гостья, но сейчас это неважно.

На голове у меня ветки, я их прикрепила ремнем от джинсов – это называется камуфляж. Чтобы Ленка ничего не заметила. Будет теперь знать. И зеленый свитер тоже для этого. Вообще-то я его не люблю – он колючий, и Ленка говорит, что меня в нем не отличить от мальчика. Ну и пусть не отличает, мне теперь все равно. Она меня, конечно, разоблачит, но будет уже поздно, вы уже будете на свободе. А то, что произойдет потом, надо будет как-то пережить, но я справлюсь. Да и что будет, по большому счету? Ничего не будет. Скажет что-нибудь, да и всё. «Девочки не дерутся» - так Ленка говорит. В высокой траве меня не должно быть заметно, я, перед тем как за вами идти, всё продумала. «Без права на ошибку» - фильм такой был, но бабушка мне смотреть не разрешила, его поздно показывали.( рассказ )

Когда мне было четыре года, мы с папой видели летающую тарелку. Мы возвращались с прогулки в парке. В парке была карусель с разноцветными лошадками и автодром. Там было много дорожек; папа знал, где нужно сворачивать. Мы шли домой обедать, было воскресенье. Я подводил носки ботинок под опавшие листья. Листья смешно шуршали. Папа вел меня за руку. Мы вышли из парка и шли через пустырь. Я видел за пустырем наш дом. Вдруг папа остановился. Я почувствовал, что его ладонь стала мокрой. Я попытался высвободить руку, но папа не двигался и не отпускал меня. Я поднял голову, чтобы посмотреть на папу, и тоже это увидел. Над нашим домом висело что-то огромное, похожее на самолет без крыльев. Оно было матовым, гладким и не светилось на солнце. Я заметил в нем маленькие окошки. Они были темно-серыми. Вокруг было очень тихо. Окна нашего дома отражали солнечный свет, а стены повторяли цвет самолета без крыльев. Наше окно тоже отражало солнечный свет. Мамы в окне не было. Я услышал, как папа шепчет: «летающая тарелка, неужели…». Папа притянул меня к себе и обхватил за плечи. Предмет висел над домом, а потом вдруг метнулся куда-то в сторону, по дуге, за папу, и исчез. На первом этаже залаяла собака. Мимо нас проехал автомобиль.
Мы вошли в подъезд, и я заплакал. Папа сказал, что я очень устал.( рассказ )

Письмо она заметила не сразу. Переезд был назначен на завтра. Большую часть вещей она отдаст старьевщику, а то немногое, что ей пригодится, уместилось в два чемодана. Оставалось решить, как поступить с бумагами. Дора взяла из ящика пачку писем. Держала их в руках, не зная, что с ними делать, куда положить. И тут из пачки выскользнул конверт, упал на пол. Бумага от времени желтеет, а этот конверт, казалось, наоборот, побелел. В проникающем сквозь жалюзи дневном свете, он выглядел почти прозрачным, сероватым. Дора подняла конверт, вынула сложенный вчетверо листок бумаги и стала читать.
( рассказ )

И обязательно не забыть ключи.
Екатерина Аркадьевна взглянула на себя в зеркало. Брезентовый дождевик, резиновые сапоги. Может быть, не изящно, как некоторые скажут, но зато практично. Для поездки на дачу лучшей одежды еще никто не придумал. И сумка на колесиках – тоже прекрасная идея была. Без нее даже сложно представить, как бы она со всем управилась. Прием гостей – дело нешуточное. И о чтении в электричке Екатерина Аркадьевна тоже позаботилась. По дороге туда – «Аргументы и факты», свежий номер. На обратном пути, когда уже хуже сосредотачиваешься – «Наш сад». Екатерина Аркадьевна еще раз осмотрела квартиру, проверяя, все ли в порядке, взяла сумку и вышла из дому. ( рассказ )

11 октября 199* года дела заставили меня спешно отправиться в Прагу. Я прилетел утренним рейсом. До переговоров, в которых я должен был участвовать, оставалось несколько часов, и я решил воспользоваться случаем и осмотреть город, в котором прежде, так уж сложилось, никогда не бывал. Выйдя из метро неподалеку от Народного театра, я пошел по набережной в сторону Карлова моста, однако внезапно начавшийся ливень нарушил мои планы, вынудив меня укрыться в ближайшем кафе, названия которого я уже не помню. ( рассказ )

Первым делом они выключали телефон.
«Себе позвоните!» - говорила Кира Анатольевна и выдергивала провод из розетки. От частых отключений розетка повредилась, какие-то контакты - тонкие медные проволочки, клеммы в прозрачном пластике - не срабатывали. В трубке шуршало и пощелкивало, голоса собеседников различались с трудом. ( чайная история )

Ты не приедешь. Я хожу по городу и представляю себе, как мы будем идти здесь вдвоем, по этим улицам. У меня все готово. ( рассказ )

В нарды удалось немного отыграться, но с шашками не везло совершенно. И в «дурака» - из пяти конов только один удачный. И в шахматы у него выиграть, тоже никак не получалось. Он умел так – движутся фигуры, наступают размеренно, даже скучновато как-то. И вдруг пешка - где-нибудь на краю доски оживает, будто ей тоже скучно стало, и всю игру перекашивает, и всё, и подловил он. Долг продолжал расти, ежедневно.( рассказ )

for cherska

К войне все было готово, оставалось только разыскать кошку.( рассказ )

Эту игру она придумала еще в детстве. ( рассказ )

Ашот сказал мне:

- И, вот, сижу я на уроке. Место мое у окна. В классе было тихо, мы писали контрольную. И вдруг пол затрясся. Один толчок, другой, что-то упало. А класс наш был на первом этаже. И я - сам не знаю, как это получилось у меня - выпрыгнул в окно и побежал. Бегу и думаю: «Ну что я, блин, как маленький, испугался. Надо мной теперь все до окончания школы смеяться будут.»

Он тогда пробежал почти полквартала, остановился и решил вернуться. Брел по улице и думал, что теперь придется извиняться перед учительницей, объяснять ей, что же это на него нашло. А что тут объяснишь?
Вернулся, а школы не было никакой.
( рассказ )

for alek_epstein

"Как зовут твою бабушку? Ту, что за тобой в школу приходила?" - спросила меня однажды одноклассница, - "а дедушку твоего как зовут?".
"Бабушку зовут Тиля, а деда - Арон" - ответила я.
"Нет таких имен!", - засмеялась одноклассница.

Я растерялась. Эти имена никогда не казались мне странными. Мне даже не приходило в голову, что моих бабушку и деда могли звать иначе. Или - что они сами могли быть другими.

У меня над губой - бабушкина родинка.

Мои бабушка и дед прожили вместе почти шестьдесят лет. Мне трудно сказать, что у них было общего.
( рассказ )

Не знаю, откуда он взялся.
Выехала какая-то колымага. Все в ней дребезжало. Двери - что только веревочками не подвязанные. Такси.
Я сначала подумала, что за рулем - ученик из ешивы каббалистов. Белая вязаная шапочка. Борода. Взгляд... Есть такое выражение на иврите, точное очень: "в костях у него горит". Вот такой взгляд. Я подумала, что он из ешивы, и удивилась еще: "что он за рулем такси делает?".
 
Водитель заговорил со мной, и я поняла, что человек этот - отнюдь не из ешивы. Впрочем, думаю, ошиблась я не очень сильно. Он явно был из родственного по духу учебного заведения. Или мог оттуда быть.

Он спросил: "У тебя есть дети?"
Я сказала, что есть. Сын. Он незадолго перед этим и родился. Был 2001 год. Начиналась зима.
- Только один?  - в голосе слышалась досада.
- Один.
- Детей должно быть много, - сказал он. Потом посмотрел на меня и спросил: "Ты, ведь, не религиозная?"
- Нет, - ответила я.
- Очень зря, - вздохнул водитель, - Ты должна понять. Религия - основа всего. Нужно жить по религиозным правилам. Нужно, чтобы было много детей. Так должно быть. Я раньше этого не знал. А теперь знаю. И ты это тоже поймешь. Аллах дал нам свои законы. Ведь, не зря же он это сделал. Подумай об этом. 

Я думала. Я думала, видит ли меня этот человек. Он, что, не понимает, кто сел к нему в машину? Он пытается меня убедить. Его явно беспокоит неправильность моего существования. Видимо, он так увлечен открывшейся ему истиной, что действительно не замечает своего собеседника; ему все равно, кто перед ним. 
 
Он говорил все более воодушевленно:
- Аллах дал нам свои законы. Мы все должны объединиться.  Все, кто верит. Все будет по справедливости. Я, мои товарищи, мы ездим по разным странам, в Пакистан, в Таджикистан, мы разговариваем с нашими братьями. Мы бы уже давно были одной большой страной, если бы нам не мешали эти американцы и евр...

Водитель осекся и посмотрел на меня. Я - на него. Наши взгляды встретились. Он заметил меня. Он знал, кто я. 
Мы были врагами. Нам было неловко.

- Сейчас ты кое-что увидишь, - сказал он очень тихо. И вдруг, резким движением, выбросил левую руку вверх, к щитку.
"У него там нож",  я даже не подумала это, а почувствовала, солнечным сплетением.
- Я написал книгу!!! - выкрикнул водитель ликующе, - вот, возьми, почитай!

Мне не сразу удалось сфокусировать взгляд.  Он протягивал мне небольшой томик в мягком белом переплете. На обложке я различила арабскую вязь. Это - очень красивое зрелище. Арабская вязь. Она должна напоминать сказки тысяча и одной ночи. Но она мне ни о чем не напоминает. Красота без ассоциаций - ни хороших, ни плохих. Не знаю, в чем дело.
- Извини, я не читаю по-арабски, - сказала я. Я и вправду почувствовала себя виноватой.
- Да ладно, у меня все равно только один экземпляр,- тревожная забота в голосе водителя сменилась беспечностью, - вот твоя улица.

Я вышла. Был закат. Не люблю закаты. В это время человек - самое слабое существо на свете.
Такси скрылось за поворотом. Еще несколько секунд было слышно дребезжание и скрип плохо смазанных втулок. Потом все стихло.
Наваждение.