С одной стороны, можно рассматривать ЖЖ (как и любую социальную сеть), как модель исправно функционирующего (исправно, не в смысле - обязательно во благо, а в смысле оптимального задействования возможных рычагов и механизмов) гражданского общества, где каждый может подать голос, где люди могут объединяться на борьбу с несправдливостью и, свободно объединившись, пытаться воздействовать на власть придержащих. Нередко это воздействие оказывается эффективнм.

Но странно наблюдать, как один и тот же принцип - в данном случае, объединения на борьбу с явной, казалось бы, несправедливостью и наглостью - может приводить к улучшению ситуации, а может обернуться судом линча - "В топ его, в топ!!"
Те же люди, тот же принцип - в чем же дело?
Возможно, дело в объекте - государство или даже конкретный чиновник, действующий от его имени и не выходя за рамки его политики, vs. частное лицо, пусть даже лицо это стало эмблемой, частью всенародно узнаваемого имиджа.

Флешмобы "во имя справедливости" , какими бы обоснованными они ни казались, по определению, несут в себе заряд произвола. Они всегда принимают во внимание лишь одну точку зрения - иначе такое количество людей не мобилизуешь. В принципе, когда человек во флешмобе - любом, он - часть некой силы, управляемой не им. При этом у него создается иллюзия абсолютно самостоятельного принятия решений. Мне кажется, это как раз та ситуация, когда особенно необходимо представлять баланс: цель и утрата собственной отдельности как цена за ее достижение. И свое место в этой игре тоже лучше четко себе представлять.

Когда "флешмобы справедливости" обращены против государства, они являются инструментом давления, их действие опосредовано.
Можно предположить, что, если бы государственные механизмы действовали нейтрально и эффективно, то необходимость во "флешмобах справедливости" бы сильно снизилась (и вопрос, кстати, как бы люди удовлетворяли свои потребности в вымещении агрессии и в массовой самомобилизации).
Можно рассматривать это явление и "с той стороны баррикад": флешмобы справедливости заполняют собой лакуну в правосудии, да даже и в шаткости этических норм, компенсируют неотрегулированность системы управления страной на разных уровнях и, таким образом, парадоксально способствуют стабильности власти.
И тут налицо ножницы, потому что, действительно, что делать, если государство (руками своих чиновников) издевается над стариками, бросает за решетку невиновных, отказывает в лечени больным и в обезболивающих лекарствах - умирающим? Наверное, все же, поднимать тему в топ - пытаясь при этом не отказаться от права на непредвзятый анализ ситуации. Но, опять же, это все верно в отношении государства, системы.

Когда флешмобы справедливости обращены против частного лица, они питаются произволом, являются орудием войны, их действие направлено непосредственно на объект, и оттого эффект его может быть особенно разрушительным. К тому же, очевидно, что они подменяют собой "цивилизованные" механизмы давления/наказания. И этот эффект кажется не менее, а то и более вредным, чем та насправедивость, против которой он направлен.
"Зачем нам суд? и так же ясно, что он вор!" - именно это рассуждение является подоплекой коллективных призывов подать в суд.
Более того, мне кажется, реальные причины подобных флешмобов лежат в изначальной неприязни к тому или иному человеку, а не в совершенном им сомнительном поступке. Поступок является лишь подспудно долгожданным поводом.
Когда речь идет о частном лице, пусть и обнаглевшем (если верить топу), то, мне кажется, оставляя коммент, нужно особенно хорошо понимать, какой он примерно по счету и сколько таких комментов последует, и каковы могут быть аргументы противоположной стороны, даже если у нее нет никаких аргументов.

Слушайте, а сегодня ведь 19 августа.
Я только сейчас сообразила.
И в моей ленте - ни одного упоминания.



Что вы думаете о сроках давности исторических событий? Что их определяет?

alek_epstein о значении палестинской Накбы для израильского общества.
Мне эта статья кажется очень важной - как в свете законодательной инициативы депутата Миллера, так и в более глобальном контексте, возникшем, когда народ, веками живший в положении гонимого, с одной стороны, и существовавший одновременно в руслах разных культур, политических и экономических систем, конфессий и языков, с другой, основал собственное национальное государство - с государственным языком, праздниками, "гражданской религией" и канонами коллективной памяти и коллективного самовосприятия.

Говоря об Израиле и его взаимоотношениях со странами ближневосточного региона, принято упоминать "арабо-израильский конфликт" и рассматривать эти отношения через его призму.
"Арабо-израильский конфликт" - это такая макро-ситуация, структура, во многом определяющая как процессы на международной арене, так и каждодневную жизнь граждан на Ближнем Востоке.
Но что отражает это понятие? Маленький Израиль, противостоящий огромному арабскому и, если брать шире, мусульманскому миру. "Государство в осаде". Так ли это?

( Read more... )

Складывается впечатление, что нынешний  кризис обретает в сознании людей религиозное значение.
Похожую роль, думаю, играл всемирный потоп.
Это такая стихия, которая захлестнет наши жизни - и, когда мы худо-бедно вынырнем, обнаружится, что мучения не были напрасными.
Кризис уберет из нашего мира все лишнее, погасит гордыню, умерит тщеславие, вынесет из офисов роскошную мебель и внесет в них функциональные письменные столы из ДСП, отберет деньги у террористов и отдаст их конструктивно настроенным инвесторам. Мы станем радоваться простым радостям, а непростым - радоваться перестанем.

Юнг объяснял войны ХХ века секуляризацией, лишившей коллективное бессознательное сдерживавшего русла религиозных символов. Такое ощущение, что сейчас это бессознательное ищет себе новое русло.  Разрозненные факты человеческих жизней  вдруг оказываются вписанными в глобальный сценарий:  жесткий, с непонятным тайм-лимитом,  с недоступной нам, но все же обязательно пристутствующей внутренней логикой и - а как же иначе - с правильным концом. 
С этой точки зрения, если бы Кризиса не было, его стоило бы выдумать.

Читая в "Der Spiegel" статью о деятельности немецкой террористической организации RAF , наткнулась на следующий пассаж:

"Одна из немногих удач следствия случилась 2 августа 1986 года, в Рюссельсхайме. Заметив, что при приближении официантки к их столику, две женщины и мужчина поспешно прятали какие-то бумаги, один из посетителей Айскафе вызвал полицию" (курсив мой)

Это не тридцатые годы. И не шестидесятые. И даже не 1977 - отмеченный пиком террористической активности и вошедший в историю под названием "Немецкая осень" ("Der deutsche Herbst").
Это вторая половина 1980-х. Разрядка, перестройка и "мир во всем мире".

Чем руководствовался этот безымянный посетитель? Сколько ему было лет? Кто он - добропорядочный гражданин, отец семейства, любитель детективов, бывший полицейский, параноик? Может быть, он - бывший участник студенческого движения? В его биографии - какая-то деталь, эпизод, случай, заставляющий его подозревать в чем-то людей, на которых другие не обратили бы внимания? Или же это - обычный человек, самый обычный, средних лет, прилично одетый. Он звонит в полицию, которой доверяет и которая "пусть разбирается". Звонит "на всякий случай". 
Нужна ли предыстория тоталитаризма, чтобы человек повел себя подобным образом?
И, если нужна, на сколько поколений хватает ее срока годности?
Мобильных телефонов тогда не было. Он специально встал и пошел звонить. 
И ведь не зря. Вот в чем ужас.

Никогда так остро не ощущаешь собственную непринадлежность, как во время праздников. Все эти всенародные приготовления, покупки, уборки, поздравления и пожелания, звон парадной посуды из окон. Никогда скафандр не сидит так плотно и герметично.

Принадлежность - это функция времени. Или наоборот. Ощущение хода времени невозможно без принадлежности. Праздники - это деления на циферблате. Именно они задают жизни ритм, придают осмысленность событиям, делают будущее прозрачным, предсказуемым. Именно они помогают принять прошлое.

Мирче Элиаде утверждал, что праздники, с их неизменными и не всегда понятными ритуалами, - это способ возрождения священного времени и пространства. Праздники - это лифтовые шахты, пронизывающие пласты времени. Строго вертикально. Пласты фиксируются и не съезжают, и не рассыпаются, и не сворачиваются. По шахтам можно двигаться вниз, на любую глубину, а потом возвращаться обратно. Хочешь или не хочешь.

Еврейские праздники всегда приходятся на полнолуние. Этому, разумеется, есть практическое объяснение: застолье лучше устраивать при свете, пусть и неярком. Но можно, ведь, придумать и другое объяснение, ничуть не противоречащее первому. Луна - это стрелка на циферблате. И вот она уже указывает на очередное деление.

Теплый ветер со стороны Пражского леса врывался в открытое окно моей комнаты, неся с собой аромат свежей травы, распускающихся почек, прелой земли. В Германии власть Гитлера еще больше окрепла, но варшавские евреи праздновали исход из Египта четыре тысячи лет назад. (с) Башевис Зингер, "Шоша"

Я смотрю на вечернее небо и вижу луну. Я знаю, что праздник приближается, но не чувствую его приближение. Луна - это только луна. Часовой механизм работает вхолостую. События спотыкаются, прошлое наскакивает на настоящее. Время укладывается в голове подобно клочьям ваты.

Отсутствие чувства принадлежности в наши дни поддается протезированию. Я смотрю на луну и вижу луну. Я смотрю в экран компьютера и вижу время. Здесь только две категории - сейчас и всегда. Сказанное не исчезает. Оно фиксируется, материализуется. Не нужно ждать год, чтобы вернуться в исходную точку. Вообще ждать не нужно. Вот они - все события, мысли, разговоры, настроения. Время здесь - не пласты, и не спираль, а склад с консервными банками. И циферблат ни к чему. Нужна карта. Это - время, которое можно охватить взглядом. Мозг отказывается помнить, что вся эта конструкция суть сочетание нуля и единицы. И ничего больше.
А все ритуалы можно свести к одному, базовому:

вкл./выкл.

Не знаю, откуда он взялся.
Выехала какая-то колымага. Все в ней дребезжало. Двери - что только веревочками не подвязанные. Такси.
Я сначала подумала, что за рулем - ученик из ешивы каббалистов. Белая вязаная шапочка. Борода. Взгляд... Есть такое выражение на иврите, точное очень: "в костях у него горит". Вот такой взгляд. Я подумала, что он из ешивы, и удивилась еще: "что он за рулем такси делает?".
 
Водитель заговорил со мной, и я поняла, что человек этот - отнюдь не из ешивы. Впрочем, думаю, ошиблась я не очень сильно. Он явно был из родственного по духу учебного заведения. Или мог оттуда быть.

Он спросил: "У тебя есть дети?"
Я сказала, что есть. Сын. Он незадолго перед этим и родился. Был 2001 год. Начиналась зима.
- Только один?  - в голосе слышалась досада.
- Один.
- Детей должно быть много, - сказал он. Потом посмотрел на меня и спросил: "Ты, ведь, не религиозная?"
- Нет, - ответила я.
- Очень зря, - вздохнул водитель, - Ты должна понять. Религия - основа всего. Нужно жить по религиозным правилам. Нужно, чтобы было много детей. Так должно быть. Я раньше этого не знал. А теперь знаю. И ты это тоже поймешь. Аллах дал нам свои законы. Ведь, не зря же он это сделал. Подумай об этом. 

Я думала. Я думала, видит ли меня этот человек. Он, что, не понимает, кто сел к нему в машину? Он пытается меня убедить. Его явно беспокоит неправильность моего существования. Видимо, он так увлечен открывшейся ему истиной, что действительно не замечает своего собеседника; ему все равно, кто перед ним. 
 
Он говорил все более воодушевленно:
- Аллах дал нам свои законы. Мы все должны объединиться.  Все, кто верит. Все будет по справедливости. Я, мои товарищи, мы ездим по разным странам, в Пакистан, в Таджикистан, мы разговариваем с нашими братьями. Мы бы уже давно были одной большой страной, если бы нам не мешали эти американцы и евр...

Водитель осекся и посмотрел на меня. Я - на него. Наши взгляды встретились. Он заметил меня. Он знал, кто я. 
Мы были врагами. Нам было неловко.

- Сейчас ты кое-что увидишь, - сказал он очень тихо. И вдруг, резким движением, выбросил левую руку вверх, к щитку.
"У него там нож",  я даже не подумала это, а почувствовала, солнечным сплетением.
- Я написал книгу!!! - выкрикнул водитель ликующе, - вот, возьми, почитай!

Мне не сразу удалось сфокусировать взгляд.  Он протягивал мне небольшой томик в мягком белом переплете. На обложке я различила арабскую вязь. Это - очень красивое зрелище. Арабская вязь. Она должна напоминать сказки тысяча и одной ночи. Но она мне ни о чем не напоминает. Красота без ассоциаций - ни хороших, ни плохих. Не знаю, в чем дело.
- Извини, я не читаю по-арабски, - сказала я. Я и вправду почувствовала себя виноватой.
- Да ладно, у меня все равно только один экземпляр,- тревожная забота в голосе водителя сменилась беспечностью, - вот твоя улица.

Я вышла. Был закат. Не люблю закаты. В это время человек - самое слабое существо на свете.
Такси скрылось за поворотом. Еще несколько секунд было слышно дребезжание и скрип плохо смазанных втулок. Потом все стихло.
Наваждение.

Что такое уют? Уютный дом. Уютная улица. Уютный городок.
Не может быть уютного мегаполиса, но может быть уютная страна.
Уют – это наиболее интимная форма деления мира на «своих» и «чужих».
Уют требует присутствия «чужого». Причем, не за дверью, и не, упаси Боже, в своем пространстве, а у себя в голове.

Ничто так не подчеркивает непринадлежность, как созерцание чужого уюта.
Поэтому уют невозможен без налета таинственности.

В некоторых странах уют распределяется равномерно. В других – подобно клочьям тумана.

Европа затягивает уютом свою историю, как дерево свои раны – смолой.

В Израиле строят декорации уюта. Ключевое слово «как». «Как дома», «как в Европе», «как в старые добрые времена». Уют в Израиле обречен оставаться метафорой, попыткой сближения с фантомом, ускользающим. Пожалуй, именно в этом случае уют строится не столько ради защиты от «чужого», сколько ради встречи со «своим».

В Москве уютным может быть только частное пространство. Доступное «чужому» может выглядеть приветливо, но никому не придет в голову искать здесь покоя. Кафе может быть стильным, но не уютным. Уют наполняет собой тесные квартиры. Окна плотно закрыты, чтобы не отдать драгоценное тепло улице.

Из чего состоит уют? Освещение, тепло, защищенность, таинственность, покой – как духИ. Вроде, все ингредиенты известны, честно указаны на коробочке. Но, на самом деле, это – не более, чем набор бесполезных знаков, придать смысл которым может только формула, хранящаяся где-то в лабиринте контор, в скрипучем сейфе, у спешащего домой парфюмера. И еще – добавка с незаметным названием, о которой он никому не расскажет.

Несколько лет назад у нас дома был РЕМОНТ.
С тех пор, каждую зиму, я звонила подрядчику, который этот ремонт делал, и взывала к его человеколюбию: "Моше, - говорила я ему, - я, конечно, не имею ничего против того, чтобы жить на берегу озера. Но в озере я жить категорически не желаю!". Когда шел дождь, по свежепостроенной стене струилась холодная вода и стекала на пол.

Стену строил каменщик Ибрагим.

- Разве ЭТО кухня, - говорил Ибрагим, - на ней и полчеловека-то не смогут повернуться. Вот у нас нормальные условия. Каждому найдется место.
У Ибрагима было девять детей и три жены. Вечером они ждали, когда он вернется домой.
- Ибрагим, хотите кофе? - спрашивала я его.
- И что у тебя за кофе?
- Растворимый, - сознавалась я.
Ибрагим скептически поднимал бровь.
- Может, чаю? 
- Принеси.
Чай у нас был в пакетиках, но сказать об этом Ибрагиму я не решалась.

Ибрагим был жителем территорий. Время от времени он исчезал на несколько дней - происходил очередной теракт и территории "закрывали". Иногда я пыталась представить себе, как Ибрагим едет домой с работы. Стоит в заляпанной штукатуркой одежде и ждет маршрутное такси. Машина сворачивает с главного шоссе и долго едет по извилистой дороге мимо окон, освещенных лампами дневного света, и сияющих зелеными огнями минаретов. Одна из его жен встречает его на пороге, а две другие уже суетятся на кухне. На плите варится черный кофе.

Я не думаю, что мне когда-нибудь доведется побывать в арабской деревне. Я не знаю, что говорит Ибрагим своим женам, возвращаясь с работы. И мне неизвестно, что они ему отвечают. Их разговоры сродни мелькающим за окном машины домам, освещенным голубоватыми огнями. Они доступны для воображения, но закрыты для опыта.

Однажды вечером ремонт закончился. Ибрагим уехал. Больше я никогда его не видела.

На северной окраине Иерусалима стоит дом. Он приземист и растянут – не в длину, а зигзагообразно, под стать ландшафту. Сколько лет я хожу туда, но, закрыв глаза, не могу восстановить в памяти линию его фасада. 

В одном из подъездов этого дома живет Геня. Ей уже за восемьдесят. Разговаривая с ней, нужно кричать во весь голос: она ничего не слышит. Геня проводит дни, согнувшись над столом, - читает исторические романы, которые ей приносит из муниципальной библиотеки ее пожилой племянник.
- Моя голова все слабее и слабее, - говорит она, - налейте себе чаю, Ниночка. Читаю и тут же все забываю. Приходится перечитывать заново. 

Если, не теряя терпения, следовать за изгибами фасада, то приходишь к другому подъезду. Там живет другая Геня. Ей тоже глубоко за восемьдесят. Целыми днями в ее квартире на полую мощность работает радио. Если радио не вещает – включен телевизор. Геня очень любит сериалы. Еще она печет коржики и вяжет крючком. Вслепую. Геня почти ничего не видит.
- У меня есть подарок для твоего сына, - говорит она, протягивая мне крошечную шерстяную салфеточку, – Меня не забывают. Вот, открытки мне прислали – и из дома культуры, и из общества инвалидов войны.
 
Сначала я очень хотела их познакомить. Две старушки. Одного возраста. Даже тезки. Я надеялась, что вдвоем им будет хоть чуточку веселее. Но осуществить этот замысел не представлялось возможным. Каждая из них уже давно не покидала пределы квартиры. Одна из них не слышала – телефонные звонки исключались. Другая не видела – писем тоже было не написать. 

Два человека жили в соседних подъездах. С таким же успехом они могли жить на соседних материках. 

Потом я подумала, что даже если бы их встреча состоялась, вполне вероятно, что она не принесла бы ничего хорошего. Что их объединяло? Старость? Общее имя? Этого достаточно, только если смотреть с расстояния двух поколений. 

- Что Вам сказать, Ниночка, - говорит та-Геня-что-не-слышит и улыбается чуть лукаво, - живите как можно дольше. Возьмите еще печенья.

Я давно хотела написать о них, но что-то меня останавливало. Я не решалась.
Вчера Геня - та, что не слышала и читала романы - умерла во сне. 
Ийе зихра барух - да будет благословенна ее память.
 

Одна из вещей, которые мне очень нравятся в Иерусалиме, это - разговоры с водителями такси. Им есть, что рассказать. Мне почему-то кажется, что где-нибудь в Тель-Авиве или Хайфе ездить на такси гораздо скучнее. Про Беэр-Шеву я вообще молчу.

У меня уже однажды был пост про иорданского министра. А сегодня я расскажу про бедуина-иконописца.

Я помню, что он был очень хорош собой, но не помню, как он выглядел.
От человека в воспоминаниях остается эссенция. Две или три черты и настроение. Иногда - сказанная фраза. Или неожиданное выражение лица. От этого человека у меня в памяти осталось впечатление, что мой собеседник очень красив. Еще помню, что шел дождь. Мы медленно продвигались по иерусалимским улицам. Был разгар интифады.
- Надоело мне все - сказал он, - Мне двадцать восемь лет, а я устал. Все одно и то же. Думаешь, мне по душе все эти теракты?
- Думаю, что нет, - ответила я.
- И вы тоже хороши, - продолжил он, - Я людей не понимаю: из-за чего они ссорятся? Им разве хоть что-то принадлежит? Вот, моя бабушка правильно говорит: "Мы все здесь туристы. Пришли на время и скоро уйдем"
- У тебя очень мудрая бабушка.
Он улыбнулся. Сам себе. Так улыбаются, когда думают о чем-то очень приятном.
Потом он сказал:
- Мне с людьми тяжело. Я не вписываюсь. Вот в школе - все учились, а мне скучно было. Сидел я там, мучился, не понимал ничего, а в седьмом классе не выдержал и ушел. У меня друг есть, я ему помогать начал.
- А чем твой друг занимается?
- Иконы пишет, - ответил водитель, пожав плечами. Он посмотрел на меня и улыбнулся - Я бедуин, ну и что с того. У меня в деревне сначала на это косо смотрели. Тем более, что наша семья там недавно поселилась. А потом привыкли. Я сначала другу помогал, а потом и сам стал иконы писать. У меня хорошо получается. Друг доволен.
Услышанное мной не соответствовало ничему. "Не вписывалось", также как и мой собеседник. Было чуждым пейзажу за затуманенными окнами такси, ломало упрощавшее жизнь деление на "мы" и "они", делало невозможными какие бы то ни было дальнейшие предположения.
- Родители хотят, чтобы я женился, а мне неинтересно - заговорил он опять, - Да и не просто это, мы, ведь, в нашей деревне, считай, новички.
- А где ты живешь?
- Да вот тут, на Масленичной горе.
- И... когда... ты... твоя семья... там поселилась?
- Ну, наша семья там последней поселилась. Недавно.
- Когда? Сколько лет назад? Пять? Десять? - я обнаглела.
Водитель задумался.
- Лет двести назад, наверное, - сказал он наконец.
Я молчала. Мне нечего было сказать. Я пыталась представить себе мироощущение этого человека. Он устал. Что для него история? Что для него Израиль? Что для него его собственные двадцать восемь лет? Я пыталась и у меня не получалось ничего.
- Не грусти,- улыбнулся он, - вот моя бабушка сказала, что в итоге все сложится хорошо.
- А когда это будет, твоя бабушка не сказала? - мне очень хотелось, чтобы он ответил на этот вопрос. Я доверяла его бабушке, хоть со мной это и нечасто бывает.
- Нет, - ответил водитель.

Как долго тянется наша история? Что было с нами, а что - уже нет?
Я живу в стране, богатой раскопками.
Не дома и дворцы, а руины и обломки.
Не удобный туристу маршрут, а потерявшая управление машина времени.
Я пытаюсь представить себе прежних обитателей этих мест.
Как они взбегали по крутым ступенькам, напрягая гибкие суставы.
Не боялись ни высоких скал, ни глубоких колодцев.
Подсчитывали неровные монеты при свете солнца сквозь слюдяные окошки.
Коварные, доверчивые, легкие на расправу.
На их поясах гремели связки ключей, каждый - от кончика безымянного пальца до локтя.
И какими, кстати, были их пальцы?
Они давили масло в каменных прессах.
Не мылись, наверное, потому что нечем было.
Смотрелись в зеркала из начищенного серебра.
Погибали, запутавшись волосами в ветвях деревьев.
Путешествовали в составе армий.
Исчезли.
У меня короткие волосы и длинные пальцы.
Я боюсь глубины больше, чем высоты.
Я часто нахожу дома ключи и не помню, какую дверь они открывали.
Я не верю в преемственность. Те люди умерли, а мы взялись ниоткуда.

Я про войну не буду, про нее уже и без меня пишут. Я, лучше, про что-нибудь жизнеутверждающее.
В Хайфе и Цфате падают ракеты, израильских военнопленных пытаются переправить в Иран, а в Иерусалиме, тем временем, вполне уютно вечером, в кафе полно народу, в арабской деревне через овраг - свадьба с фейерверком, а еще - в городе проходит кинофестиваль. И я там сегодня видела поразивший меня документальный  фильм. 

http://www.jff.org.il/show_movie.php?id=98