alek_epstein о значении палестинской Накбы для израильского общества.
Мне эта статья кажется очень важной - как в свете законодательной инициативы депутата Миллера, так и в более глобальном контексте, возникшем, когда народ, веками живший в положении гонимого, с одной стороны, и существовавший одновременно в руслах разных культур, политических и экономических систем, конфессий и языков, с другой, основал собственное национальное государство - с государственным языком, праздниками, "гражданской религией" и канонами коллективной памяти и коллективного самовосприятия.

Говоря об Израиле и его взаимоотношениях со странами ближневосточного региона, принято упоминать "арабо-израильский конфликт" и рассматривать эти отношения через его призму.
"Арабо-израильский конфликт" - это такая макро-ситуация, структура, во многом определяющая как процессы на международной арене, так и каждодневную жизнь граждан на Ближнем Востоке.
Но что отражает это понятие? Маленький Израиль, противостоящий огромному арабскому и, если брать шире, мусульманскому миру. "Государство в осаде". Так ли это?

( Read more... )

Тот кто сказал, что война выявляет в людях все худшее, был трижды прав.
У меня не очень широкий круг общения. Я читаю жж.
И я вижу, как (в мирное время) тонкие,  думающие люди воодушевлены сухопутной операцией в Газе, радуются количеству погибших в этом городе, призывают дожечь его напалмом, жалеют, что он не обстреливается "реактивной артиллерией" (не знаю, что это такое, и знать не хочу). Я вижу флэшмоб, в рамках которого десятки, а то и сотни раз перепечатывается пропагандистский текст с аргументацией, которую иначе как бредом не назовешь, я вижу  сотнями растиражированный флажок в виде флага Израиля с надписью "cast lead".
Дорогие люди! На израильском флаге нет надписи "литой свинец". Там есть синяя шестиконечная звезда и две синие полосы, как на талите. Литой свинец - не часть национальной идеи. Не должен ею быть.
Да, невыносимая ситуация. Да, не было видно другого выхода. Да, пошли на эту крайнюю меру, которая совсем не факт, что окажется оптимальной.
Но это не значит, что мы априори во всем правы. Это не значит, что нужно входить в этот штопор, в этот угар, когда "мы_все_одна_сила". Война - это соблазн: поделить мир на "нас, людей" и "их, нелюдей".  Обычно, в мирное время, все-таки неловко так поступать, нормальному человеку.  А война развязывает руки, снимает все внутренние преграды. Человек разрешает себе то, что в обычное время не разрешил бы. Ну, может, постеснялся бы, не знаю. И внешние преграды, между собой и социумом, он тоже стирает. Люди начинают испытывать однотипные эмоции, высказывать однотипные идеи, в однотипных выражениях.
И видеть это бесконечно больно.
Из такого состояния социуму не так-то легко бывает выйти.
Война - не повод для радости.
Не повод для гордости.
Очень плохая платформа для национального объединения.
Война - соблазн отказаться от человеческого в себе, но не повод делать это!
Единственное, чего стоит добиваться во время войны - это, чтобы она поскорее закончилась и люди, с обеих сторон, перестали страдать.

Выступая позавчера на заседании Кнессета, министр обороны Израиля Эхуд Барак заявил, что военная операция в Газе "преследует четкие цели". Не уточнив, какие именно цели поставили перед собой инициаторы "Литого свинца", Э. Барак все же отметил, что задача ЦАХАЛа в этой операции "уничтожить инфраструктуру террора".

Насколько я себе представляю, инфраструктура террора состоит из четырех компонентов:
1. Финансовые возможности
2. Оперативные возможности (исполнители, тренировочные лагеря, базы, склады боеприпасов, оружие, транспорт, и т.п.)
3. Идеология
4. Государственная или квази-государственная структура, координирующая террор и обеспечивающая наличие всех вышеперечисленных элементов.

Сразу скажу, я не имею представления о том, как пытаются остановить финансовые потоки, обеспечивающие ХАМАС (например) возможностью продолжать свою деятельность. Я не знаю, как и кем ведется такая борьба (если ведется), и возможна ли она в принципе.

Однако очевидно, что ведущаяся сейчас война затрагивает лишь второй пункт в этом списке, оставляя под вопросом, как минимум, последние два.

Инфраструктура террора, прежде всего, - в головах. Хотелось бы ошибаться, но я не думаю, что военное нападение изменит что-либо в сознании людей, которых на протяжении многих лет учили не ценить жизнь - ни чужую, ни свою. Культ шахидов в палестинском обществе - ярчайшее тому подтверждение.

Что касается государственной поддержки террора, Израиль не заявлял о том, что ставит своей целью устранение ХАМАСовского режима, которое могло бы выразиться, скажем, в свержении Исмаила Хании или даже его физическом уничтожении.
Но даже если ХАМАСовское правительство, незаконно захватившее власть в секторе Газа, и будет свергнуто, кто придет ему на смену? По идее, вместо него должен был бы придти конструктивно настроенный и искренне готовый к диалогу с Израилем "Ясир Арафат". Но за все годы такой лидер в Палестине не дал о себе знать. Похоже, что его и нет.

Таким образом, операция "Литой свинец" уничтожит (при благоприятном ее завершении, на которое очень хочется надеяться) лишь оперативный компонент инфраструктуры террора, практически не затронув остальные. Хотелось бы лишь, еще раз, отметить, что операция "Литой свинец" - вынужденная мера. И пошли на нее от безысходности, испробовав, практически, все имевшиеся средства. Она - единственно оставшееся решение, но - не оптимальное.

Другой аспект, вызывающий тревогу - влияние этой операции на израильское общество. Война сплачивает общество, и в этом состоянии, сплоченности, есть большой соблазн. Но надо ли говорить о том, что состояние это - опасно. Экстаз сплоченности, ощущения, что "мы все, как один" нивелирует ценность человеческой жизни, индивидуального мнения, инакости. Он понижает критичность граждан к государственному руководству. О том, какой разрушительный потенциал заложен в таком состоянии социума, всем нам, думаю, хорошо известно.

Возвращаясь к заголовку, "победного конца" в этой истории не будет. И разговоры о том, что эта операция "раз и навсегда решит проблему", "изменит мировой порядок" и т.п., кажутся наивностью. Желаемое принимается за действительное. У этой операции изначально нет такого потенциала (см. выше). Она наделит Израиль тактическим преимуществом и, при благоприятном исходе, обеспечит затишье. Кардинальное решение этой проблемы, если оно есть, лежит в другой плоскости, а точнее - в других плоскостях.

Сегодня в 11:30 утра Израильские ВВС нанесли серию бомбовых ударов по сектору Газа. Погибли 195 палестинцев, сотни раненых. Военные действия были начаты в ответ на непрекращавшиеся на протяжении уже нескольких лет ракетные обстрелы населенных путктов на юге Израиля с территории Газы.

Понятно, что эта атака повлечет за собой эскалацию, серию "ответных действий" со стороны палестинцев - от еще боле интенсивных ракетных обстрелов до "делегирования" террористов-смертников на израильскую территорию. И, как в любой партизанской войне, четкой линии фронта тут нет и быть не может. Эта линия охватывет весь Израиль и распространяется за его пределы.

Понятно, что не действовать было нельзя - все мирные средства уже были испробованы, не принеся пользы. Коллективное наказание, наверное, один из наиболее отвратительных методов воздействия. А другого выхода, похоже, нет.

Понятно, что действие, в данном случае, влечет за собой едва ли ни большую катстрофу, чем бездействие. Потери сторон несоизмеримы уже сейчас. Можно, конечно, утешать себя детским "они первые начали". Но. 195. И добавьте сюда человека, погибшего сегодня при ракетном обстреле Нетивота.

Мне кажется, это какой-то изначально неверный посыл, очень, на самом деле, опасный. Может быть, речь даже идет об инстинкте. Человеку хочется определенности. Он стремится к цельности. Он тоскует по универсальной системе координат, в которой мировоззрение складывается в четко выверенный паззл. И на этот паззл аккуратно накладывается пергаментный листок с жизненными обстоятельствами.  В этой конструкции проблемы имеют  решения.  И всегда можно сказать: а вот если бы вы поступили иначе, то и последствия были бы совсем другими. Видимо, это стремление к цельности лежит в основе любой идеологии.

Думаю, израильский опыт раз за разом демонстрирует миру, что цельности не существует. Нет оптимальной идеологии. Не у всех проблем есть решение. У некоторых проблем решения в принципе нет. Дело не в том, что его "до сих пор не нашли", или глупые политики "никак не поймут", "руководствуются шкурными интересами" и т.п. Его попросту НЕТ. И это нужно признать. На самом деле, мне кажется, процент проблем, в принципе не имеющих решения, удивительно велик.  Многие кнфликты, в которые вовлечены группы людей, не решаются, а утихают. Если повезет, они теряют актуальность.

Мир, в котором нет решений - жесткий и неуютный. Неуютный он, во многом, потому, что в нем нет уверенности. Но, мне кажется, очень важно помнить, что такое решение, как сегодняшнее, оно, скорее, шаг отчаяния.  Оно не решит проблему в корне: оно в принципе не может этого сделать. Думаю, в общем, любое военное решение, в этом смысле, решением не является. Оно лишь подчеркивает нецельность мира, в котором мы живем. Даже когда всё указывает на то, что другого выхода - нет.

Вчера мы с сыном, будучи в Старом городе, решили посетить Храмовую гору (я никогда раньше не была там, надо сказать). Мы не были на нее допущены, поскольку, при проверке, полиция обнаружила в моей сумке:

а) дудку из бамбука
б) бубен

Мы ушли, озадаченные.

Сегодня был отпущен на свободу Самир Кунтар.
Вместе с ним израильскую тюрьму покинули еще четыре ливанских арестанта. В Ливан также будут доставлены 199 трупов боевиков Хизбаллы.
В обмен Израиль получил трупы двух своих военнослужащих – резервистов Эльдада Регева и Эхуда Гольдвассера, захваченных Хизбаллой в июле 2006 года. Собственно, их захват и положил начало Второй ливанской войне. Как известно, одной из главных целей этой кампании было объявлено освобождение Э. Регева и Э. Гольдвассера. Цель достигнута не была.

Думаю, сегодняшний день, без преувеличения, можно назвать одним из самых драматичных в израильской истории. Решение израильского правительства выглядит, по меньшей мере, спорным. И дело даже не в 199 трупах и пятерых живых боевиках, обмененных на два черных гроба. Дело в Самире Кунтаре. Похоже, что именно его освобождение делает сегодняшнюю сделку столь трагической. Столь неприемлемой.
И, с моей точки зрения, правильной.
( Read more... )

Несколько лет назад у нас дома был РЕМОНТ.
С тех пор, каждую зиму, я звонила подрядчику, который этот ремонт делал, и взывала к его человеколюбию: "Моше, - говорила я ему, - я, конечно, не имею ничего против того, чтобы жить на берегу озера. Но в озере я жить категорически не желаю!". Когда шел дождь, по свежепостроенной стене струилась холодная вода и стекала на пол.

Стену строил каменщик Ибрагим.

- Разве ЭТО кухня, - говорил Ибрагим, - на ней и полчеловека-то не смогут повернуться. Вот у нас нормальные условия. Каждому найдется место.
У Ибрагима было девять детей и три жены. Вечером они ждали, когда он вернется домой.
- Ибрагим, хотите кофе? - спрашивала я его.
- И что у тебя за кофе?
- Растворимый, - сознавалась я.
Ибрагим скептически поднимал бровь.
- Может, чаю? 
- Принеси.
Чай у нас был в пакетиках, но сказать об этом Ибрагиму я не решалась.

Ибрагим был жителем территорий. Время от времени он исчезал на несколько дней - происходил очередной теракт и территории "закрывали". Иногда я пыталась представить себе, как Ибрагим едет домой с работы. Стоит в заляпанной штукатуркой одежде и ждет маршрутное такси. Машина сворачивает с главного шоссе и долго едет по извилистой дороге мимо окон, освещенных лампами дневного света, и сияющих зелеными огнями минаретов. Одна из его жен встречает его на пороге, а две другие уже суетятся на кухне. На плите варится черный кофе.

Я не думаю, что мне когда-нибудь доведется побывать в арабской деревне. Я не знаю, что говорит Ибрагим своим женам, возвращаясь с работы. И мне неизвестно, что они ему отвечают. Их разговоры сродни мелькающим за окном машины домам, освещенным голубоватыми огнями. Они доступны для воображения, но закрыты для опыта.

Однажды вечером ремонт закончился. Ибрагим уехал. Больше я никогда его не видела.

Одна из вещей, которые мне очень нравятся в Иерусалиме, это - разговоры с водителями такси. Им есть, что рассказать. Мне почему-то кажется, что где-нибудь в Тель-Авиве или Хайфе ездить на такси гораздо скучнее. Про Беэр-Шеву я вообще молчу.

У меня уже однажды был пост про иорданского министра. А сегодня я расскажу про бедуина-иконописца.

Я помню, что он был очень хорош собой, но не помню, как он выглядел.
От человека в воспоминаниях остается эссенция. Две или три черты и настроение. Иногда - сказанная фраза. Или неожиданное выражение лица. От этого человека у меня в памяти осталось впечатление, что мой собеседник очень красив. Еще помню, что шел дождь. Мы медленно продвигались по иерусалимским улицам. Был разгар интифады.
- Надоело мне все - сказал он, - Мне двадцать восемь лет, а я устал. Все одно и то же. Думаешь, мне по душе все эти теракты?
- Думаю, что нет, - ответила я.
- И вы тоже хороши, - продолжил он, - Я людей не понимаю: из-за чего они ссорятся? Им разве хоть что-то принадлежит? Вот, моя бабушка правильно говорит: "Мы все здесь туристы. Пришли на время и скоро уйдем"
- У тебя очень мудрая бабушка.
Он улыбнулся. Сам себе. Так улыбаются, когда думают о чем-то очень приятном.
Потом он сказал:
- Мне с людьми тяжело. Я не вписываюсь. Вот в школе - все учились, а мне скучно было. Сидел я там, мучился, не понимал ничего, а в седьмом классе не выдержал и ушел. У меня друг есть, я ему помогать начал.
- А чем твой друг занимается?
- Иконы пишет, - ответил водитель, пожав плечами. Он посмотрел на меня и улыбнулся - Я бедуин, ну и что с того. У меня в деревне сначала на это косо смотрели. Тем более, что наша семья там недавно поселилась. А потом привыкли. Я сначала другу помогал, а потом и сам стал иконы писать. У меня хорошо получается. Друг доволен.
Услышанное мной не соответствовало ничему. "Не вписывалось", также как и мой собеседник. Было чуждым пейзажу за затуманенными окнами такси, ломало упрощавшее жизнь деление на "мы" и "они", делало невозможными какие бы то ни было дальнейшие предположения.
- Родители хотят, чтобы я женился, а мне неинтересно - заговорил он опять, - Да и не просто это, мы, ведь, в нашей деревне, считай, новички.
- А где ты живешь?
- Да вот тут, на Масленичной горе.
- И... когда... ты... твоя семья... там поселилась?
- Ну, наша семья там последней поселилась. Недавно.
- Когда? Сколько лет назад? Пять? Десять? - я обнаглела.
Водитель задумался.
- Лет двести назад, наверное, - сказал он наконец.
Я молчала. Мне нечего было сказать. Я пыталась представить себе мироощущение этого человека. Он устал. Что для него история? Что для него Израиль? Что для него его собственные двадцать восемь лет? Я пыталась и у меня не получалось ничего.
- Не грусти,- улыбнулся он, - вот моя бабушка сказала, что в итоге все сложится хорошо.
- А когда это будет, твоя бабушка не сказала? - мне очень хотелось, чтобы он ответил на этот вопрос. Я доверяла его бабушке, хоть со мной это и нечасто бывает.
- Нет, - ответил водитель.

Как долго тянется наша история? Что было с нами, а что - уже нет?
Я живу в стране, богатой раскопками.
Не дома и дворцы, а руины и обломки.
Не удобный туристу маршрут, а потерявшая управление машина времени.
Я пытаюсь представить себе прежних обитателей этих мест.
Как они взбегали по крутым ступенькам, напрягая гибкие суставы.
Не боялись ни высоких скал, ни глубоких колодцев.
Подсчитывали неровные монеты при свете солнца сквозь слюдяные окошки.
Коварные, доверчивые, легкие на расправу.
На их поясах гремели связки ключей, каждый - от кончика безымянного пальца до локтя.
И какими, кстати, были их пальцы?
Они давили масло в каменных прессах.
Не мылись, наверное, потому что нечем было.
Смотрелись в зеркала из начищенного серебра.
Погибали, запутавшись волосами в ветвях деревьев.
Путешествовали в составе армий.
Исчезли.
У меня короткие волосы и длинные пальцы.
Я боюсь глубины больше, чем высоты.
Я часто нахожу дома ключи и не помню, какую дверь они открывали.
Я не верю в преемственность. Те люди умерли, а мы взялись ниоткуда.

Я про войну не буду, про нее уже и без меня пишут. Я, лучше, про что-нибудь жизнеутверждающее.
В Хайфе и Цфате падают ракеты, израильских военнопленных пытаются переправить в Иран, а в Иерусалиме, тем временем, вполне уютно вечером, в кафе полно народу, в арабской деревне через овраг - свадьба с фейерверком, а еще - в городе проходит кинофестиваль. И я там сегодня видела поразивший меня документальный  фильм. 

http://www.jff.org.il/show_movie.php?id=98