Письмо она заметила не сразу. Переезд был назначен на завтра. Большую часть вещей она отдаст старьевщику, а то немногое, что ей пригодится, уместилось в два чемодана. Оставалось решить, как поступить с бумагами. Дора взяла из ящика пачку писем. Держала их в руках, не зная, что с ними делать, куда положить. И тут из пачки выскользнул конверт, упал на пол. Бумага от времени желтеет, а этот конверт, казалось, наоборот, побелел. В проникающем сквозь жалюзи дневном свете, он выглядел почти прозрачным, сероватым. Дора подняла конверт, вынула сложенный вчетверо листок бумаги и стала читать.
( рассказ )

Вчера мы с сыном, будучи в Старом городе, решили посетить Храмовую гору (я никогда раньше не была там, надо сказать). Мы не были на нее допущены, поскольку, при проверке, полиция обнаружила в моей сумке:

а) дудку из бамбука
б) бубен

Мы ушли, озадаченные.

Ты не приедешь. Я хожу по городу и представляю себе, как мы будем идти здесь вдвоем, по этим улицам. У меня все готово. ( рассказ )

Эту игру она придумала еще в детстве. ( рассказ )

Завтра в Иерусалим приезжает Джордж Буш (это - не политический пост, нет).
Воздействие визита президента США на город и его жителей идентично воздействию снега, раз в пару лет выпадающего в наших широтах.
Будет парализовано движение транспорта, перемещение по улицам окажется крайне затруднительным, госучреждения сократят часы работы , частные предприятия, кафе, магазинчики готовятся понести убытки.
Когда приезжает президент, ведут себя так же, как когда падает снег: машут рукой на дела и радуются домашнему уюту, когда на улице - не описать, что делается.
Иерусалим скуп в реакциях. Для визита президента не нашлось лишней. Город использует наработанную.
Кстати, интересно, что будет, если завтра выпадет снег. Вот, возьмет и выпадет.
Погода, между прочим, пока что вполне соответствует.
И к приезду Буша все и так готово.

А вот, что у нас за окошком делалось сегодня в семь утра:

( двойная! )

За качество фотографии прошу прощения. Снимала телефоном.

Были сегодня в очень странном месте. Чего только нет в Иерусалиме.
Каникулы, надо ребенка занимать чем-то. Поехали в "Музей природы". Есть, оказывается, такой.
Один из самых уютных иерусалимских районов - мошава германит, основанный еще тамплиерами.
На тихой зеленой улочке стоит особняк, окруженный огромным садом. Сад в запустении. Кто-то пытается там выращивать овощи, но как-то очень странно, неумело. Грядки горбатые, неровные. Идешь по тропинке, спотыкаешься о кабачки. Кустики помидоров стелятся по земле, и т.д.
И ощущение покоя при этом. Иерусалимское напряжение, всегда и везде присутствующее и уже ставшее привычным фоном, отступает, ослабевает. 
Мы погуляли в саду, а потом зашли в особняк. 
Там чучела, везде чучела. Оскаленные пасти, тусклые глаза.
Жуть и тоска внутри, покой снаружи.
Да и сам этот район, если вдуматься: на домах арабские надписи. Их прежние жители ушли, "чтобы переждать", и не вернулись, стали беженцами. Тамплиеров в Израиле тоже нет со времен Второй мировой войны...  Внутренние дворики с садовой мебелью. На воротах затейливые керамические таблички. Почти не видно прохожих.
Насколько все-таки суть вещей не имеет значения. Не дает о себе знать. Не проступает. И насколько она неизменна?
Игры памяти, не более того.

Я не умею представлять себе Иерусалим.
Вечный город, рассыпающийся на эпизоды.
В нем есть разнообразие, но нет жизнелюбия.
Из цветовой гаммы вспоминается "пропыленность".
Я думаю, бессмертным в нем тоже было бы неуютно.
Его "всегда" не монолитно. Оно состоит из пластов,
переложенных глиняными черепками.
Каждому времени - свой слой. Нам - вот этот.
Не стоит претендовать на большее.
И не забудьте оставить после себя черепки.
Его развалины сродни окаменелым улиткам:
Смотря на них, понимаешь, что времена не связаны между собой.
Лучшее решение - отправиться гулять пешком.
Опасаясь многого и не подозревая ничего.
Как Синдбад-мореход по чудо-рыбе.

Не знаю, откуда он взялся.
Выехала какая-то колымага. Все в ней дребезжало. Двери - что только веревочками не подвязанные. Такси.
Я сначала подумала, что за рулем - ученик из ешивы каббалистов. Белая вязаная шапочка. Борода. Взгляд... Есть такое выражение на иврите, точное очень: "в костях у него горит". Вот такой взгляд. Я подумала, что он из ешивы, и удивилась еще: "что он за рулем такси делает?".
 
Водитель заговорил со мной, и я поняла, что человек этот - отнюдь не из ешивы. Впрочем, думаю, ошиблась я не очень сильно. Он явно был из родственного по духу учебного заведения. Или мог оттуда быть.

Он спросил: "У тебя есть дети?"
Я сказала, что есть. Сын. Он незадолго перед этим и родился. Был 2001 год. Начиналась зима.
- Только один?  - в голосе слышалась досада.
- Один.
- Детей должно быть много, - сказал он. Потом посмотрел на меня и спросил: "Ты, ведь, не религиозная?"
- Нет, - ответила я.
- Очень зря, - вздохнул водитель, - Ты должна понять. Религия - основа всего. Нужно жить по религиозным правилам. Нужно, чтобы было много детей. Так должно быть. Я раньше этого не знал. А теперь знаю. И ты это тоже поймешь. Аллах дал нам свои законы. Ведь, не зря же он это сделал. Подумай об этом. 

Я думала. Я думала, видит ли меня этот человек. Он, что, не понимает, кто сел к нему в машину? Он пытается меня убедить. Его явно беспокоит неправильность моего существования. Видимо, он так увлечен открывшейся ему истиной, что действительно не замечает своего собеседника; ему все равно, кто перед ним. 
 
Он говорил все более воодушевленно:
- Аллах дал нам свои законы. Мы все должны объединиться.  Все, кто верит. Все будет по справедливости. Я, мои товарищи, мы ездим по разным странам, в Пакистан, в Таджикистан, мы разговариваем с нашими братьями. Мы бы уже давно были одной большой страной, если бы нам не мешали эти американцы и евр...

Водитель осекся и посмотрел на меня. Я - на него. Наши взгляды встретились. Он заметил меня. Он знал, кто я. 
Мы были врагами. Нам было неловко.

- Сейчас ты кое-что увидишь, - сказал он очень тихо. И вдруг, резким движением, выбросил левую руку вверх, к щитку.
"У него там нож",  я даже не подумала это, а почувствовала, солнечным сплетением.
- Я написал книгу!!! - выкрикнул водитель ликующе, - вот, возьми, почитай!

Мне не сразу удалось сфокусировать взгляд.  Он протягивал мне небольшой томик в мягком белом переплете. На обложке я различила арабскую вязь. Это - очень красивое зрелище. Арабская вязь. Она должна напоминать сказки тысяча и одной ночи. Но она мне ни о чем не напоминает. Красота без ассоциаций - ни хороших, ни плохих. Не знаю, в чем дело.
- Извини, я не читаю по-арабски, - сказала я. Я и вправду почувствовала себя виноватой.
- Да ладно, у меня все равно только один экземпляр,- тревожная забота в голосе водителя сменилась беспечностью, - вот твоя улица.

Я вышла. Был закат. Не люблю закаты. В это время человек - самое слабое существо на свете.
Такси скрылось за поворотом. Еще несколько секунд было слышно дребезжание и скрип плохо смазанных втулок. Потом все стихло.
Наваждение.

Однажды, много лет тому назад, я шла по городу Иерусалиму. Накануне выпал снег, как сегодня. Видимо, я вспомнила тот случай именно поэтому. Просто, два дня оказались соединены снегом. Но дело было назавтра, снег успел растаять. И все вокруг - дома, деревья, пешеходный мостик над шоссе, даже мусорные баки - выглядело растерянным, застигнутым врасплох. Как упавшая в воду кошка.

Я шла в Тальпиот, на смотровую площадку. В то время я любила там бывать. Дом, в котором мы тогда жили, был ветх и неуютен. В него не хотелось возвращаться. А на смотровой площадке недостаток уюта компенсировался свободой обзора. Окоем - мне нравится это слово. Взгляд скользил по россыпи арабских домиков в ложбине, по сероватым холмам, по затуманенной золотой полусфере мечети Омара. Он не мог остановиться, облюбовать себе точку. В этом была особая легкость. 

Я заметила человека, сидящего на скамейке. Сидеть так, должно быть, было холодно, но человек, казалось, не обращал на это никакого внимания. Он был погружен в чтение. На его коленях лежала раскрытая книга. Толстая, в черном переплете. Человек водил пальцем по строчкам и шевелил губами.  Ярко светило солнце. Так ослепляюще оно светит только, когда вокруг - мокрые мостовые, а на деревьях сырая кора. Я поравнялась со скамейкой... Страницы книги были совершенно белыми. Солнце отражалось от них, как будто радуясь нечаянной удаче. Человек увлеченно продолжал читать.

На каком языке была написана его книга? Что порождало в его мозгу соприкосновение со страницами, оставшимися в моей памяти лишь солнечным бликом? Я не могу ответить на эти вопросы. Я даже не знаю, почему он избрал для чтения мокрую скамейку у шоссе. Его пальцы легко скользили по невидимым мне точкам на листах бумаги... 

Я пошла дальше. Следуя маршруту.

А сегодня вспомнила.

На северной окраине Иерусалима стоит дом. Он приземист и растянут – не в длину, а зигзагообразно, под стать ландшафту. Сколько лет я хожу туда, но, закрыв глаза, не могу восстановить в памяти линию его фасада. 

В одном из подъездов этого дома живет Геня. Ей уже за восемьдесят. Разговаривая с ней, нужно кричать во весь голос: она ничего не слышит. Геня проводит дни, согнувшись над столом, - читает исторические романы, которые ей приносит из муниципальной библиотеки ее пожилой племянник.
- Моя голова все слабее и слабее, - говорит она, - налейте себе чаю, Ниночка. Читаю и тут же все забываю. Приходится перечитывать заново. 

Если, не теряя терпения, следовать за изгибами фасада, то приходишь к другому подъезду. Там живет другая Геня. Ей тоже глубоко за восемьдесят. Целыми днями в ее квартире на полую мощность работает радио. Если радио не вещает – включен телевизор. Геня очень любит сериалы. Еще она печет коржики и вяжет крючком. Вслепую. Геня почти ничего не видит.
- У меня есть подарок для твоего сына, - говорит она, протягивая мне крошечную шерстяную салфеточку, – Меня не забывают. Вот, открытки мне прислали – и из дома культуры, и из общества инвалидов войны.
 
Сначала я очень хотела их познакомить. Две старушки. Одного возраста. Даже тезки. Я надеялась, что вдвоем им будет хоть чуточку веселее. Но осуществить этот замысел не представлялось возможным. Каждая из них уже давно не покидала пределы квартиры. Одна из них не слышала – телефонные звонки исключались. Другая не видела – писем тоже было не написать. 

Два человека жили в соседних подъездах. С таким же успехом они могли жить на соседних материках. 

Потом я подумала, что даже если бы их встреча состоялась, вполне вероятно, что она не принесла бы ничего хорошего. Что их объединяло? Старость? Общее имя? Этого достаточно, только если смотреть с расстояния двух поколений. 

- Что Вам сказать, Ниночка, - говорит та-Геня-что-не-слышит и улыбается чуть лукаво, - живите как можно дольше. Возьмите еще печенья.

Я давно хотела написать о них, но что-то меня останавливало. Я не решалась.
Вчера Геня - та, что не слышала и читала романы - умерла во сне. 
Ийе зихра барух - да будет благословенна ее память.
 

Одна из вещей, которые мне очень нравятся в Иерусалиме, это - разговоры с водителями такси. Им есть, что рассказать. Мне почему-то кажется, что где-нибудь в Тель-Авиве или Хайфе ездить на такси гораздо скучнее. Про Беэр-Шеву я вообще молчу.

У меня уже однажды был пост про иорданского министра. А сегодня я расскажу про бедуина-иконописца.

Я помню, что он был очень хорош собой, но не помню, как он выглядел.
От человека в воспоминаниях остается эссенция. Две или три черты и настроение. Иногда - сказанная фраза. Или неожиданное выражение лица. От этого человека у меня в памяти осталось впечатление, что мой собеседник очень красив. Еще помню, что шел дождь. Мы медленно продвигались по иерусалимским улицам. Был разгар интифады.
- Надоело мне все - сказал он, - Мне двадцать восемь лет, а я устал. Все одно и то же. Думаешь, мне по душе все эти теракты?
- Думаю, что нет, - ответила я.
- И вы тоже хороши, - продолжил он, - Я людей не понимаю: из-за чего они ссорятся? Им разве хоть что-то принадлежит? Вот, моя бабушка правильно говорит: "Мы все здесь туристы. Пришли на время и скоро уйдем"
- У тебя очень мудрая бабушка.
Он улыбнулся. Сам себе. Так улыбаются, когда думают о чем-то очень приятном.
Потом он сказал:
- Мне с людьми тяжело. Я не вписываюсь. Вот в школе - все учились, а мне скучно было. Сидел я там, мучился, не понимал ничего, а в седьмом классе не выдержал и ушел. У меня друг есть, я ему помогать начал.
- А чем твой друг занимается?
- Иконы пишет, - ответил водитель, пожав плечами. Он посмотрел на меня и улыбнулся - Я бедуин, ну и что с того. У меня в деревне сначала на это косо смотрели. Тем более, что наша семья там недавно поселилась. А потом привыкли. Я сначала другу помогал, а потом и сам стал иконы писать. У меня хорошо получается. Друг доволен.
Услышанное мной не соответствовало ничему. "Не вписывалось", также как и мой собеседник. Было чуждым пейзажу за затуманенными окнами такси, ломало упрощавшее жизнь деление на "мы" и "они", делало невозможными какие бы то ни было дальнейшие предположения.
- Родители хотят, чтобы я женился, а мне неинтересно - заговорил он опять, - Да и не просто это, мы, ведь, в нашей деревне, считай, новички.
- А где ты живешь?
- Да вот тут, на Масленичной горе.
- И... когда... ты... твоя семья... там поселилась?
- Ну, наша семья там последней поселилась. Недавно.
- Когда? Сколько лет назад? Пять? Десять? - я обнаглела.
Водитель задумался.
- Лет двести назад, наверное, - сказал он наконец.
Я молчала. Мне нечего было сказать. Я пыталась представить себе мироощущение этого человека. Он устал. Что для него история? Что для него Израиль? Что для него его собственные двадцать восемь лет? Я пыталась и у меня не получалось ничего.
- Не грусти,- улыбнулся он, - вот моя бабушка сказала, что в итоге все сложится хорошо.
- А когда это будет, твоя бабушка не сказала? - мне очень хотелось, чтобы он ответил на этот вопрос. Я доверяла его бабушке, хоть со мной это и нечасто бывает.
- Нет, - ответил водитель.