решила объединить общим тэгом свои рассказы. 
они теперь находятся здесь. 

- Ну и место. Странно, что тут вообще электрички останавливаются. И на станции, кроме нас, не сошел никто.
- Сюда наступай, тут снег утоптан.
- Дни совсем стали короткие. Скоро темно будет. Слушай, а тут люди живут вообще?
- За полем дачный поселок должен быть.
- Да? Пока не видно ничего. И вот, представляешь, я их спрашиваю: «Мастера вызывали? Что случилось у вас?» Они отвечают: «Нам никто не звонит». Я проверяю аппарат, он исправен. Звонок в порядке. Сигнал есть. Говорю: «Всё работает». А они, опять: «Нам никто не звонит». И смотрят на меня. А я что? Я телефон чинить пришел.
- Поле сразу за речкой будет. Мы туда и идем как раз. Ступеньки обледенели, не грохнись. Я помню тут все, я всё тут узнаю.
- Смотри, оттепель все-таки началась. Мы идем, а в следах вода проступает, будто догнать нас пытается. А как ты понял, что именно сюда нужно ехать?
- Там излучина реки все появлялась и появлялась. А в одну из ночей я проснулся и вспомнил, где я это видел. Правда, тогда здесь было лето. Вот я и подумал, что, может, если приехать сюда опять, то что-то изменится. Может, тогда и сон этот, наконец, перестанет сниться. Сейчас речку увидим, поблизости от нее - рельсы. Недалеко еще. И, главное, я не понимаю, почему он уходит от меня, почему не оборачивается.
- Кто уходит?
- Я только плечи вижу.
Будто я просыпаюсь оттого, что калитка хлопает, и понимаю, что он уходит, и что не вернется уже. Я выбегаю из дома, вижу его, как он удаляется, бегу за ним, задыхаюсь, почти догоняю. Я всего лица не могу разглядеть, только часть подбородка и скулу – сбоку вижу. Но я знаю, что он улыбается. И я понимаю, что ничего уже нельзя изменить, и иду все медленнее, и отстаю от него. А он убыстряет шаг. Он сворачивает за угол, и больше я не вижу его. А потом я слышу шум поезда и звук удара. Я бегу за ним, бегу что было силы, там какие-то перекрестки, светофоры, но я почти не колеблюсь - я знаю, куда бежать. Я бегу, и с каждым шагом ноги у меня все тяжелее – я уже чувствую, наперед знаю, что мне предстоит увидеть.
- Постой, какие перекрестки-светофоры? Ты же говорил, что вот здесь – то самое место и есть.
- Говорил. Речка та самая, и рельсы - это главное.
- Ну, тебе виднее, конечно.
- И, вот, я подбегаю, к насыпи, и вижу его, хоть и боюсь смотреть. А потом я все-таки приглядываюсь, и понимаю, что это - и не он совсем, что его и нет там. Это просто груда одежды лежит; его одежда, в которой он был, но сам он не там, и нигде его нет. На реке какие-то лодки с рыбаками маячат, но его среди них тоже нет. И я теперь знаю, что все обошлось, что он не погиб, и мне бы радоваться, а я стою растерянный. Мимо поезда проносятся, не сбавляя скорость. Скоро стемнеет, а я стою, как дурак, над этой грудой одежды, и думаю: «Надо все собрать и положить в шкаф, а то и так помялась уже». Я собираю одежду в охапку и несу домой. А дома складываю эти вещи – рубашку складываю, свитер. Очень аккуратно, складочки распрямляю все, прямо как в магазине. А пиджак - на вешалку. Зачем, спрашивается, я все это делаю?
- Поле какое, за ним и не видно ничего. Во сне твоем тоже так?
- Это из-за зимы. Просто, белое все.
- Мне тут один рассказывал, тоже радист бывший. Его командир вызвал к себе и говорит: «Видишь поле? За ним наша часть стоит, а связи с ней нет. Бери провод и тяни туда». И тоже снег кругом, и непонятно, где это поле кончается. Он говорит: «Так простреливается же все». А командир будто и не слышит. И, вот, пополз тот. Он, конечно, в комбинезоне белом, и вокруг все белое, только провод черный, в руке у него. Он ползет вперед, рывками, куда – сам толком не знает, и только чувствует, по натяжению провода, как где-то далеко позади бобина раскручивается, и всё. Наверное, если зимой на самолете лететь, то поезда сверху так видны. А когда вечер уже совсем, то, наоборот, провод не виден, а белый контур просматривается.
- Скажи, а что зимой с рыбой происходит? Вот речка, наверное, насквозь промерзла вся, до самого дна лед в ней – такие морозы же были. А рыба, с ней что?
- Ну, не знаю. Может, в спячку впадает? Точно, впадает в спячку. Все процессы в ней приостанавливаются. Она спит, и не мерзнет. И не стареет. А когда чувствует, что вокруг жабр вместо льда снова вода, то просыпается, и плывет себе, куда плыла. И не помнит, наверное, ничего. А, может, и помнит. Кто ее разберет. Эй, ты куда? Может, пойдем уже?

Он спустился на реку, спрыгнул, неловко поскользнувшись, на бугристый лед. Здесь, между пологими берегами, взгляду было спокойней. Поле напоминало о себе только подступившим к кромке льда снегом в черных пятнах проталин.
- Ты чего задумал? Замерзнешь же!
Он лег на лед. Он ждал, что будет очень холодно – как в детстве, в том марте, когда они шли по набережной. Там были сумерки, небо было будто сморщенным, в окнах домов зажигали свет, вода в реке, между истончившимися льдинами, казалась черно-фиолетовой, а они шли и смеялись, и передавали друг другу сигарету, а потом кто-то сказал: «А на бордюр с разбегу слабо запрыгнуть?». И никто не ответил – будто эта фраза висела в плотном воздухе и от нее старались отступить, посторониться. А он вдруг разбежался и прыгнул - чокнутый, конечно. Он помнил момент, когда его ноги коснулись серого гранита, чуть проскользнув по источенной дождевой водой поверхности. Он успел обрадоваться, и радость была короткой и острой, как ожег. В ту же секунду он понял, что теряет равновесие, пытаясь удержаться, замахал руками – как лопастями музейного вертолета, который не может взлетать, и упал в воду. Ему показалось, будто холод пронзает его изнутри и, одновременно с этим, заключает его в скорлупу; и в этой скорлупе больше ни для кого не было предусмотрено места. Его приятели схватили его за обшлаг курки, затаскивали его на гранитный берег, потом что-то говорили ему, трясли его за плечи - это уже не имело значения; он уже все равно был один.
Но в этот раз холод почти не чувствовался. Холод был где-то снаружи, медленно подбираясь к нему сквозь слои зимней одежды. Он прижался ко льду и замер, вслушиваясь. Где-то под ним, на глубине не меньше человеческого роста, льды приходили в движение; в пузырчатых ледяных пластах, в спаянных полупрозрачных глыбах, проступали прожилки воды. Жабры застывших рыбин вдруг начинали ощущать, что вокруг них не холодная твердь, а колкое месиво. В первые секунды рыбе казалось, что она проваливается куда-то вниз, в темноту, где нет ни упругой воды, ни замерзшей, и ничто не может поддержать ее на плаву. Но потом лед, обволакивавший ее глаза, тоже начинал таять. Глазные яблоки еще не двигались, но уже различали свет – он был мягким, сероватым и шел откуда-то сбоку. И тогда рыба снималась с места – она продвигалась размеренно и неспешно, повторяя в своих движениях изгибы речного русла. Вперед, к поверхности, в прошитый мелким снегом воздух – такой же холодный, как крошащийся вокруг ее тела лед, так что и разницы было не различить. Он повернул голову - в отдалении, там, где линии русла еще были видны, но уже стремились к недоступной взгляду бесцветной точке, рыбины плыли среди голых берегов, глаза их не мигали, чешуя тускло поблескивала. Потом он заметил, что среди привычной серой рыбы попадаются рыбины с красными хвостами-шлейфами, с переливающимися гребнями, с «фонариками» нависающими над выпяченной челюстью; рыбины цвета опавших листьев, цвета морской лазури и цвета солнца, если смотреть на него, прищурившись и поднеся к глазам кулаки – будто бинокли. Он видел, как, поднимаясь из реки, к ним присоединяется все новая рыба. Снизу, с льдистой поверхности, все они теперь казались ему шлейфом из плавно плывущих, переливающихся точек, который смешивался сначала с падающим в реку снегом, потом – с перьевыми облаками, потом – с мелкими звездами, но все же выделялся среди них, был заметен внимательному глазу.
И, глядя на них, он вдруг подумал, что также, наверное, движутся пассажиры, уснувшие на полках поездов, вокруг которых со свистом рвется воздух. Лица их застыли, обнажены, повернуты к окнам; и, если бы не отблески фонарей, высвечивающие одни складки на их лицах, и оставляющие в тени другие, могло бы показаться, что кроме этого пребывания в движении нет, и не было ничего.
- Эй, вставай, слышишь! Ты слышишь меня? Вот чудак-человек, на льду лежать. Ты, что, спишь там, что ли? Вставай, нам пора уже. Нам пора.

В том сентябре в нашем городе видели дервиша. Я узнала об этом от Виталика. Мы сидели на веранде и пили кефир, с вишневым пирогом. Над столом кружила оса, хотела пирога, или еще чего-нибудь. Виталик наблюдал за ней, а потом сказал: "только смотреть на нее - голова кругом идет. Как все в природе устроено, и все из-за пирога. Или из-за варенья - они его даже больше любят. Я, правда, тоже". А потом добавил: "А вот тут один чувак есть, он вообще крутится на месте, и всё; хоть полчаса может, хоть час. А потом улыбается, как ни в чем не бывало, и уходит. Другой упал бы давно и лежал бы, а он уходит. И не качнется".
Я сказала: "странно, никогда такого не встречала".
А Виталик: "само собой, не встречала. Он с неделю как появился. Во вторник его у рынка видели, в среду - на площади за вокзалом, а вчера - у старой водонапорной башни; нашел тоже, где кружиться, там же не ходит почти никто, только старухи бутылки собирают. Одежда на нем, говорят, какая-то очень странная. Длинное белое платье; когда он кружится, оно приподнимается - на уроке труда, у моей сестры, похожие шили. И шапка высокая - не то папаха, не то колпак поварской. А бабушка сказала, что, судя по описанию, это - дервиш, и что непонятно, откуда он здесь взялся. "И куда уйдет, - говорит, - тогда уж тоже непонятно". А, потом, представляешь, собралась и сама ушла. Она уже три месяца из дому не выходила. А тут достала из шкафа сумочку, замочком на ней щелкнула и говорит: "Ничего я, считай, в жизни не видела, но теперь вот хоть на дервиша посмотрю". И ушла. Полдня ее не было. Мы думали, она опять заблудилась. Уже искать ее ходили. Но потом она все-таки сама вернулась.
- И чего, - спрашиваю я, - что она рассказала?
Но Виталик сказал: "И ничего".( рассказ )

Давай потанцуем; ты проволочный, а я – из оригами. Вальс или, скажем, танго. Будем танцевать так, как ты придумал, под случайную музыку. У нас есть радиола, бабушкино наследство. Проигрыватель давно перестал работать, зато радио хорошо слышно. Нужно медленно поворачивать колесико –  по плексигласовому экрану с отметками населенных пунктов будет двигаться никелевый треугольник. Между Лондоном и Буэнос-Айресом  нарастающий шум, между Триполи и Бостоном регтаймы, между Шанхаем и Лиссабоном Мариза поет фаду. Когда настраивают радио, в городах, освещенных лампами дневного света, на доли секунды становится еще темнее. Синоптики называют это «переменная облачность». Шаг. Еще шаг. Поворот.

Странно, что дождя так пока и не было. Весь день кричали чайки. Мы откроем окно, только не настежь, иначе это может опять случиться - в наше окно опять влетит чайка. Ее внутренние датчики, учитывающие вращение светил, перемещение циклонов, полюса магнитных полей, собьются, зашкалят в этом футляре с твердой непрозрачной крышкой и щербатыми деревяшками вместо волн, из моря в море повторяющих одно и то же движение – ритмический орнамент, камуфляж морской толщи. Ее глаза, приспособленные фиксировать отблески солнца на рыбьей чешуе –  до двадцати метров под поверхностью воды, направят в мозг миллионы сигналов, сотни тысяч взаимоисключающих сводок, а потом застынут, не мигая. Она будет метаться, биться об оконные стекла и, когда ей, наконец, удастся вырваться, она уже будет совсем другой. Она станет летать в дождь, спать днем, бодрствовать ночью, и, ныряя за рыбой, выбираться на поверхность с клювом, полным песка. Только не настежь.

Давай потанцуем. Что-нибудь несложное, дело же не в виртуозности – так мы решили. И небыстрое. Быстро у нас не получится. Ты говоришь, что музыкальное сопровождение значения не имеет. Наоборот, чем меньше подходит, тем лучше. В любой музыке можно услышать нужный нам ритм. Мы танцуем между Лиссабоном и Касабланкой. Иногда вместо музыки передают новости. Половину Сахары накрыло пыльной бурей, пираты захватили мирное судно, зима будет засушливой. Твоя ладонь у меня на позвоночнике, чуть ниже лопаток. Интересно, если, пролетая, птица просто заглянет в наше окно, как она нас увидит. Два светящихся красно-желтых контура, скользящих по бесцветному. Ту точку на моем позвоночнике, которой касается твоя рука, она увидит оранжевой или алой. Или не так. Две фигуры, состоящие из шаров и параллелепипедов, насаженных один на другой. Почему-то сцепленные, хотя каждая фигура может двигаться самостоятельно.

Чем меньше подходит, тем лучше. Движение начинается тобою, и мною заканчивается. Еще у нас есть метроном. Я завожу его, пока ты настраиваешь радио. Никелевый треугольник перебирается от города к городу, а я поворачиваю оловянный ключ на черном пластмассовом корпусе  пирамидальной формы. Сейчас уже трудно сказать, что старше - радиола или этот наш метроном. Ты говоришь, что в нем нет необходимости. Но, когда он работает, мне кажется, что я тоже это слышу. Эту музыку, под которую мы танцуем, обозначенную сигналами радиостанций - как в Помпеях застывшая лава обозначила полости, где раньше были тела. Его маятник месит время. Отсчитывает такт, но время не движется. Отвешивает нам время, как та лиса, к которой медведи пришли поделить головку сыра. Удар - тебе, удар – мне. Иногда мне кажется, что ритм вдруг ускорился. Такого не может быть – надежный прибор, сейчас таких не делают. Но мне кажется, что удары раздаются все чаще и чаще, потом они переходят в дробь.

И тогда я перестаю танцевать и иду к окну. Мой позвоночник еще хранит тепло твоей ладони, но у окна это ощущение вскоре проходит. Я стою, касаясь лбом стекла. Если я вижу птицу, я стараюсь проследить за ее движением, насколько позволит зрение. На такой высоте невозможно понять, кто это – может быть, чайка, а, может, какая-то другая птица. Она кружит над нашим городом, поднимаясь все выше. Под ее лапами -  антенны, колокольни, фабричные трубы. Но скоро птица  перестает различать их – они остаются далеко внизу, и город под ней сворачивается  в розоватую спиральную ракушку, из тех, что лежат на дне моря и по давлению воды знают, что море мелеет и высыхает. Когда море уходит, они остаются и дожидаются его, окаменелые в своей преданности. Однажды море возвращается к ним, и все становится будто как прежде.

С одной стороны, можно рассматривать ЖЖ (как и любую социальную сеть), как модель исправно функционирующего (исправно, не в смысле - обязательно во благо, а в смысле оптимального задействования возможных рычагов и механизмов) гражданского общества, где каждый может подать голос, где люди могут объединяться на борьбу с несправдливостью и, свободно объединившись, пытаться воздействовать на власть придержащих. Нередко это воздействие оказывается эффективнм.

Но странно наблюдать, как один и тот же принцип - в данном случае, объединения на борьбу с явной, казалось бы, несправедливостью и наглостью - может приводить к улучшению ситуации, а может обернуться судом линча - "В топ его, в топ!!"
Те же люди, тот же принцип - в чем же дело?
Возможно, дело в объекте - государство или даже конкретный чиновник, действующий от его имени и не выходя за рамки его политики, vs. частное лицо, пусть даже лицо это стало эмблемой, частью всенародно узнаваемого имиджа.

Флешмобы "во имя справедливости" , какими бы обоснованными они ни казались, по определению, несут в себе заряд произвола. Они всегда принимают во внимание лишь одну точку зрения - иначе такое количество людей не мобилизуешь. В принципе, когда человек во флешмобе - любом, он - часть некой силы, управляемой не им. При этом у него создается иллюзия абсолютно самостоятельного принятия решений. Мне кажется, это как раз та ситуация, когда особенно необходимо представлять баланс: цель и утрата собственной отдельности как цена за ее достижение. И свое место в этой игре тоже лучше четко себе представлять.

Когда "флешмобы справедливости" обращены против государства, они являются инструментом давления, их действие опосредовано.
Можно предположить, что, если бы государственные механизмы действовали нейтрально и эффективно, то необходимость во "флешмобах справедливости" бы сильно снизилась (и вопрос, кстати, как бы люди удовлетворяли свои потребности в вымещении агрессии и в массовой самомобилизации).
Можно рассматривать это явление и "с той стороны баррикад": флешмобы справедливости заполняют собой лакуну в правосудии, да даже и в шаткости этических норм, компенсируют неотрегулированность системы управления страной на разных уровнях и, таким образом, парадоксально способствуют стабильности власти.
И тут налицо ножницы, потому что, действительно, что делать, если государство (руками своих чиновников) издевается над стариками, бросает за решетку невиновных, отказывает в лечени больным и в обезболивающих лекарствах - умирающим? Наверное, все же, поднимать тему в топ - пытаясь при этом не отказаться от права на непредвзятый анализ ситуации. Но, опять же, это все верно в отношении государства, системы.

Когда флешмобы справедливости обращены против частного лица, они питаются произволом, являются орудием войны, их действие направлено непосредственно на объект, и оттого эффект его может быть особенно разрушительным. К тому же, очевидно, что они подменяют собой "цивилизованные" механизмы давления/наказания. И этот эффект кажется не менее, а то и более вредным, чем та насправедивость, против которой он направлен.
"Зачем нам суд? и так же ясно, что он вор!" - именно это рассуждение является подоплекой коллективных призывов подать в суд.
Более того, мне кажется, реальные причины подобных флешмобов лежат в изначальной неприязни к тому или иному человеку, а не в совершенном им сомнительном поступке. Поступок является лишь подспудно долгожданным поводом.
Когда речь идет о частном лице, пусть и обнаглевшем (если верить топу), то, мне кажется, оставляя коммент, нужно особенно хорошо понимать, какой он примерно по счету и сколько таких комментов последует, и каковы могут быть аргументы противоположной стороны, даже если у нее нет никаких аргументов.

Друзья, тут (у меня?) в последние дни происходят какие-то жж-странности.
В частности, обнаружилось, что я отфренживаю людей, которых точно помню, что не отфренживала.
Вдобавок, исчезают комменты, про которые я точно помню, что их писала и отправляла.
Т.е. я все списываю на жж, но, возможно, это у меня уже с головой не все в порядке, и этот вариант, чего говорить, опечалил бы меня гораздо больше.
В общем, если я вас вдруг отфрендила, или еще чего-нибудь такое сделала, пожалуйста, напишите мне тут. Скорее всего, речь идет о недоразумении.

Ленка – дура, а я вас спасу, вы только не волнуйтесь. Очень скоро, хоть вы об этом еще не знаете. В вашем положении спасения ждать, конечно, неоткуда. Вы, наверное, увидев меня, не поверите. Решите, что это мозг ваш умирает и показывает вам сказки, чтобы вы не расстраивались. Так бабушка говорит. В книжке, которую я нашла на шкафу, было написано, что после смерти люди видят себя со стороны, а потом улетают в светящийся туннель. Бабушка мне тогда объяснила, что это всё – химия нашего мозга. «Гость из сказки» - вы так и подумаете. Вообще-то я не гость, а гостья, но сейчас это неважно.

На голове у меня ветки, я их прикрепила ремнем от джинсов – это называется камуфляж. Чтобы Ленка ничего не заметила. Будет теперь знать. И зеленый свитер тоже для этого. Вообще-то я его не люблю – он колючий, и Ленка говорит, что меня в нем не отличить от мальчика. Ну и пусть не отличает, мне теперь все равно. Она меня, конечно, разоблачит, но будет уже поздно, вы уже будете на свободе. А то, что произойдет потом, надо будет как-то пережить, но я справлюсь. Да и что будет, по большому счету? Ничего не будет. Скажет что-нибудь, да и всё. «Девочки не дерутся» - так Ленка говорит. В высокой траве меня не должно быть заметно, я, перед тем как за вами идти, всё продумала. «Без права на ошибку» - фильм такой был, но бабушка мне смотреть не разрешила, его поздно показывали.( рассказ )

svinxa придумала флешмоб:
Уместить город в картинку  (в этом же посте все складывают ссылки на свои кадры-города).
Картинка может быть "нетипичной" для города, но передавать ваше восприятие.
По-моему, прекрасная идея.
Я сейчас сообразила, что таких картинок про города, в которых я жила и живу, у меня, пожалуй, и нет.
Поэтому начну с дальнего:

( Валетта, Мальта )

Слушайте, а сегодня ведь 19 августа.
Я только сейчас сообразила.
И в моей ленте - ни одного упоминания.



Что вы думаете о сроках давности исторических событий? Что их определяет?

Вернее - книги. На сайте ФРАМа появился анонс вот этого двухтомника, который выйдет в сентябре:


Это такой необыкновенный календарь, задуманный и воплощенный Чингизидом.
Я очень рада, что в нем есть и два моих рассказа - про День рождения и про Новый год деревьев (ту би-шват).
Мои поздравления всем авторам!

Мне сегодня 34 года. Я все думала, что написать про эту дату,  и что-то не могу сообразить.
Вот, про 32 и 33 писать было значительно проще - я даже не задумывалась.
Может быть, смысл этой цифры как раз в том, что не нужно заморачиваться?
В общем, хорошая цифра - мне уже начинает нравиться.

По поводу письма академика Тишкова (о "фальсификациях истории").
Почитайте

Когда мне было четыре года, мы с папой видели летающую тарелку. Мы возвращались с прогулки в парке. В парке была карусель с разноцветными лошадками и автодром. Там было много дорожек; папа знал, где нужно сворачивать. Мы шли домой обедать, было воскресенье. Я подводил носки ботинок под опавшие листья. Листья смешно шуршали. Папа вел меня за руку. Мы вышли из парка и шли через пустырь. Я видел за пустырем наш дом. Вдруг папа остановился. Я почувствовал, что его ладонь стала мокрой. Я попытался высвободить руку, но папа не двигался и не отпускал меня. Я поднял голову, чтобы посмотреть на папу, и тоже это увидел. Над нашим домом висело что-то огромное, похожее на самолет без крыльев. Оно было матовым, гладким и не светилось на солнце. Я заметил в нем маленькие окошки. Они были темно-серыми. Вокруг было очень тихо. Окна нашего дома отражали солнечный свет, а стены повторяли цвет самолета без крыльев. Наше окно тоже отражало солнечный свет. Мамы в окне не было. Я услышал, как папа шепчет: «летающая тарелка, неужели…». Папа притянул меня к себе и обхватил за плечи. Предмет висел над домом, а потом вдруг метнулся куда-то в сторону, по дуге, за папу, и исчез. На первом этаже залаяла собака. Мимо нас проехал автомобиль.
Мы вошли в подъезд, и я заплакал. Папа сказал, что я очень устал.( рассказ )

alek_epstein о значении палестинской Накбы для израильского общества.
Мне эта статья кажется очень важной - как в свете законодательной инициативы депутата Миллера, так и в более глобальном контексте, возникшем, когда народ, веками живший в положении гонимого, с одной стороны, и существовавший одновременно в руслах разных культур, политических и экономических систем, конфессий и языков, с другой, основал собственное национальное государство - с государственным языком, праздниками, "гражданской религией" и канонами коллективной памяти и коллективного самовосприятия.

Очень понравилась песня
via moro

По-моему, эта песня гораздо интереснее той, с которой они выступили на Евровидении.
Очень человечная, в ней нет демонстрации несуществующей дружбы народов и призывов к миру, который, к сожалению, вряд ли тут будет возможен.
Просто два человеческих голоса. Два человека смотрят друг на друга, обращаются друг к другу. Она какая-то совсем не коллективная. Когда конфликт, всегда про него говорят в коллективных терминах - наши народы, наше государство, ваше государство, и т.д.
А тут ничего такого нет, они поют про нежность, про старость, про жизнь.
Их хочется слушать. Когда такая человечная нота, на секунду веришь в невозможное, при этом не теряя ощущения дистанции - между невозможным и настоящим. Человеческая нота ее не искажает.

"One two three, two two three, you and me still alive"

Я слушала и вспомнила "Dance Me to the End of Love" Коэна.

"Dance me through the panic"

Песня Ахиноам Нини и Миры Авад на трех языках - английском, иврите и арабском.
Думаю, выбор вальса - как жанра, не принадлежащего ни времени, ни географической точке, с которой ассоциируются обе певицы, вряд ли случаен.
Возможно, иначе эту песню вообще трудно было бы спеть.

Говоря об Израиле и его взаимоотношениях со странами ближневосточного региона, принято упоминать "арабо-израильский конфликт" и рассматривать эти отношения через его призму.
"Арабо-израильский конфликт" - это такая макро-ситуация, структура, во многом определяющая как процессы на международной арене, так и каждодневную жизнь граждан на Ближнем Востоке.
Но что отражает это понятие? Маленький Израиль, противостоящий огромному арабскому и, если брать шире, мусульманскому миру. "Государство в осаде". Так ли это?

( Read more... )

http://laventura.livejournal.com/242565.html
Зашла сейчас в этот пост, а там апдейт - благодаря топу яндекса что-то сдвинулось и, вроде, в понедельник вопрос решится. По крайней мере - для этого мальчика.
Удивительно, когда что-то работает, какие-то рычаги.
Там перечислены еще дети, страдающие этой же болезнью.
Может быть, пост в топе  поможет и им.

Друзья, этот сборник  только что вышел в серии ФРАМ:



Там есть и мой рассказ, и я, не буду скрывать, очень рада, что меня взяли на этот корабль. Очень рада и очень благодарна chingizid .
Это, на мой взгляд, уникальный проект.
Мои поздравления всем его участникам!

Прихожу сейчас в школу, на крыльце стоит директриса - в маечке, мини-юбке из розовых полупрозрачных воланов и с прозрачными крылышками за спиной.
Потом из школы вышли: математичка (она же завуч) в костюме лесной феи и учительница иврита в костюме принцессы. Учительница физкультуры нарядилась шоколадкой.
Сын утверждает, что их классная руководительница была лабораторной мышкой.
Но сама я ее не видела, и меня это беспокоит.
Пытаюсь вспомнить, не выходил ли навстречу кто-нибудь в костюме кошки. Или даже Кота в сапогах.